Мышь!
Шрифт:
Ему тоже задавали странные вопросы: «Какой у неё был рост?», «Цвет волос?», «Кричала ли она» .
Потом его вдруг подняли и увели. Лера подписывала какие-то бумаги, не читая, хоть ей и наказали так не делать. Буквы расплывались перед глазами, её трясло, она была на грани обморока.
Когда она выходила из кабинета, то увидела в коридоре мать дяди Миши. Та сидела на скамейке, скрюченная и жалкая. Увидев Леру, она сначала посмотрела как на пустое место, а потом приподнялась. Конвоир преградил ей путь.
– О, Лена, и ты тут, – пробормотала старуха, удивляясь, что её защищают. – А Мишу опять забрали, представляешь? Не хотят отдавать. Он же ни в чем не виноватый. Он же свой. А они не отдают. Не понимаю ничего.
– Извините, – прошептала Лера, словно это она была виновата.
– А ты это, в гости-то заходи, Лена. Не чужие ж люди, сколько вон прожили с тобой. Не забывай старушку, – мать маньяка улыбнулась ей беззубым ртом и снова уселась на своё место.
***
А потом был суд.
Долго. Почти до лета. Она была там три раза. Давала показания, потом уточняла детали, и потом её привезли на оглашение приговора.
В первый раз в зале было много народу. Десятки милиционеров. Ещё больше плачущих женщин с черными кругами под глазами и мужчины, смотрящие в одну точку, которые иногда тоже плакали. Люди постоянно выходили в коридор, чтобы вдохнуть воздуха, которого внутри не хватало. Некоторым было так плохо, что ими занимались врачи, которые дежурили неподалёку постоянно.
Когда она снова читала своё стихотворенье, судья её не прерывала. Но когда дошла до подвала, глаза судьи, строгой женщины в очках, расширялись всё больше. Воздуха не хватало уже и ей. А её прерывали выкрики матерей.
– Почему она выжила, а мой ребёнок нет?
– Моя тоже дралась, а он зарезал!
– Почему ты здесь? Почему?
А когда Лера дошла до того, что было в милиции, зал взорвался проклятиями. Крики слились в единый гул, и вопросы были уже не к Лере, а к тем, кто должен был их всех защищать. Конвоирам пришлось успокаивать людей.
И только он, сидящий за решёткой, был спокоен и умиротворен. Он улыбнулся ей и кивнул. Словно он был единственным, кто поддерживал её в этом зале, полном боли и страданий.
Второй раз её вызвали уточнить детали. В зале было тихо и грустно, будто на похоронах. Все устали плакать и кричать. Ждали развязки.
Её в тот день пришлось слушать и его показания.
– А убивали зачем? – спросила судья.
– Чтоб только мои были, – он смотрел на Леру, прожигая её взглядом. – Всю жизнь они решали, что делать со мной, и что не делать, а потом уже только я решал. Вот вы-то и должны понимать, что это за чувство, когда жизнь человека держите в своих руках. А они не понимают.
От его взгляда судья немного съёжилась.
– Это же всё-таки дети были.
– Дети, – неприятно улыбнулся он. – Какие ж это дети, если на них как каменный вставал уже, и они сами были рады моему вниманию, искали его. Они все сами со мной пошли, я никого не тащил.
Зал снова зашумел, а он сел и зевнул, прикрывая рот ладонью.
Приговор зачитывали весь день. И он уместился всего в два слова, которые так ждали все.
Высшая мера.
Зал взорвался аплодисментами, а он воспринял это спокойно, будто сам этого хотел. Он посмотрел на неё в последний раз, и его увели.
***
После суда мать перестала ходить на работу и к мужчине. Она запила пуще прежнего, и они почти не разговаривали. Лера пыталась, но теперь молчала мама. Иногда она бормотала что-то о позоре, о соседях, о том, что не досмотрела, спрашивала «как такое могло быть», обвиняла отца, и почему-то бабушку.
Лера сидела в своей комнате и выходила только, чтобы поддерживать порядок. Начиналось лето, она так и не вернулась в школу, и не знала, что делать дальше.
В один из дней зазвенел дверной звонок.
Лера выбралась из комнаты, прошла мимо кухни, где валялась пьяная мать, и открыла дверь.
В дверях стояла Инесса Викторовна. Она была совершенно потерянная и жалкая, сгорбленная, без своей королевской осанки. Лера отошла вглубь коридора, пропуская её. Ремонт так и не сделали, коммуналку перестали платить, квартира выглядела всё хуже, несмотря на её старания.
Они застыли напротив друг друга.
– Господь, Господь, я по телевизору увидела, узнала тебя, матери твоей позвонила, а она пьяная, – сказала Инесса Викторовна, ломая пальцы.
– Да, она часто пьет, – не стала врать Лера. – Ругаться будете?
– Нет, Лерочка... Там уже ничего не сделаешь. Сопьётся она. Я к тебе пришла.
– Зачем?
Они замолчали. Инесса Викторовна странно корчилась, а потом выжала из себя дрогнувшим голосом:
– Меня тоже... Да так, что у меня детей больше не может быть.
Лера замерла. Смысл сказанного доходил медленно.
– Я, в общем, квартиры все продала, – продолжила Инесса Викторовна уже собраннее. – Устала я. Люди тут злые, и холодно. Хочу на юг уехать, там попробовать. Я же море-то никогда и не видела. А уже жить-то осталось всего ничего… Хочешь со мной поехали?
– А мама? – удивилась Лера.
– Я с мамой твоей говорила. Без толку. Там уже в башке ничего не осталось. Эту квартиру я хрен продам, да и маме твоей я должна была, пусть живет. Даст Бог, оклемается, а нет — сопьётся. Тут у нас с тобой власти нету. Только у Бога.
– Я... – у Леры перехватило горло, она знала, что к этому всё и идёт.
– Я из деревни уехала, потому что меня травили. Виноватой делали, а я там совсем не виноватая. Я тогда очень хотела бы, чтобы меня кто-то увёз, но я только сама смогла уехать, спустя годы, очень плохие годы. И во все эти бизнесы я влезла, потому что не могу наедине с собой находиться. Мне что-то делать надо каждую секунду, или погибну. И ты тут погибать будешь, если ничего не сделать. Вот я и подумала тебя забрать. Другой город, другая школа, другая жизнь.