Мышь!
Шрифт:
Менялись дни, один не отличимый от другого.
Снег перестал таять, всё больше скапливалась по местам, куда его откидывали с дорог и тропинок. Занятия в школе подходили к концу, скоро должны были начаться новогодние каникулы, но она туда не ходила. Вообще не выходила из дома, даже вынести мусор. Ни классная, ни мать, ни даже зачем-то заходившие соседи не могли заставить её выйти.
Потому что она знала, если выйдет – умрёт.
Она ведь только его, и он с ней ещё не закончил.
Мама пробовала орать на неё так, что соседи стучали по батареям. Бросалась вещами, щёлкала в воздухе проводом от вафельницы, но руку не поднимала. Потом начала разговаривать спокойно, цедила слова сквозь желтые зубы, свои непонятные чуждые истины, а потом и вовсе перестала говорить. Потому что Лера не отвечала. Просто смотрела на неё и молчала. Нечего ей было сказать.
Эдик больше не появлялся, от него только мороженное в морозилке и осталось, но вскоре у мамы нашелся другой мужчина. Она не говорила о нём, ни разу не заводила в квартиру, но по тому, как она оставляла Леру одну на день или два, по запаху чужих духов, по наличию дома новых вещей и продуктов, всё стало ясно.
Находиться с мамой было тяжело. Без неё — еще тяжелее. Лера выключала в квартире свет, задёргивала шторы, погружая комнаты в искусственные сумерки. Она сидела в темноте, будто в квартире никого не было. И её тоже. Ей хотелось раствориться, перестать существовать и чувствовать бурлящее вокруг неё сосущее отчаяние.
Всё это закончится только с её смертью. Второй раз он не даст ей убежать. У неё уже не будет столько сил, чтобы бороться. Это лишь вопрос времени. Он почуял кровь и кружит вокруг неё, как в том жутком фильме про акулу.
Он спалил дверной глазок. Звонил и звонил по телефону, пока она не отключила аппарат, устав от надрывных трелей, разрывающих тишину.
И иногда, когда мамы не было, а почти все соседи были на работе, он стоял под дверью. Звонил в звонок, коротко, настырно. Долбился, скрёбся, лазил какими-то железками в замочную скважину, звал её. Не сильно и не долго, чтобы его не раскрыли.
Дверь была железной, с тремя замками, и она не открывала. Хотя иногда и хотелось. Дядя Миша знал её. Верил ей. Понимал её лучше, чем кто бы то ни было. Может быть, если бы она попросила его от всего сердца не мучить её, а просто убить быстро, он бы это и сделал. Может, в нём было больше уважения к ней, чем у всех этих людей вокруг.
Но проверять это всё не хотелось.
Она снова пыталась поступить правильно, звонила в милицию. Один раз бросили трубку. Во второй раз разговаривали с ней грубо, усталый голос сказал: «Ну так не открывай, дура». В третий раз девушка-оператор направила наряд, и тот приехал через два часа, когда дядя Миша уже ушёл.
Больше она не звонила. Выключила телефон и включала только, когда мама была дома.
А потом звонки прекратились.
***
В дверь позвонили.
Скромно так, всего один раз. Короткая трель, почти извиняющаяся.
Она сразу поняла, что это не он. Он бы так звонить не стал. Но и подходить к двери она не спешила. Просто сидела, замерев в своём привычном оцепенении.
Позвонили снова. И потом так же скромно постучали костяшками пальцев.
Уходить не хотели. Она даже подумала, что с мамой что-то случилось, или что кто-то пришёл к ней со школы, узнать, что с ней, и почему она пропала.
Она подошла к двери. В том, что осталось от глазка, была только крупная чёрная тень. Бесформенная и покачивающаяся.
– Кто там? – тихо спросила Лера, прижимаясь губами к холодному металлу. Голос прозвучал чуждо, словно она не говорила вечность.
– Это ты, Лера? Я… из милиции. Мы с тобой говорили, когда с тобой всё случилось. Просперин моя фамилия.
– Что-то случилось? Мамы нет дома. Она говорила больше с вами без неё не разговаривать.
За дверью замолчали надолго. Затем человек втянул воздух, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и сказал:
– Михаила этого мы задержали пока что. Можешь больше не бояться. Я зашёл тебе лично сказать.
Звуки сложились в слова, прошли сквозь дверь и сквозь неё, оставив лишь ступор. Она слышала, как кровь шумит в ушах, заглушая остальной мир. Не может этого быть. Это какая-то ловушка. Она не помнит голос того мента. Может, этот Миша попросил кого-то из знакомых выманить её? Он давно не появлялся, может, просто затаился, как паук, чтобы она поверила и сама открыла дверь.
Она вдруг потянулась к ключу. Провернула его, сняла цепочку, и распахнула дверь. Если так, то он всё равно до неё доберётся. Нет уже сил терпеть... Пускай.
У распахнутой двери она дрожала как осиновый листок на ветру и смотрела на человека по ту сторону порога.
Там действительно стоял тот самый опер. Он отводил глаза, пряча их в морщинах, и выглядел виновато. Мало осталось от того сурового, холодного, циничного и усталого крепкого мужика, которому не было до неё дела.
– Вы его не отпустите? – прошептала Лера, всё ещё не в силах поверить. Ей казалось, что это лишь новый акт фарса, что он наврет им, выйдет на свободу, и будет делать, что хочет.
– Нет, Лера, не отпустим. Шансов на это у него никаких. Он на ещё двух девочек успел напасть. Они не выжили.
Эти слова оглушили её. Рубанули ножом по живому. Она вдруг снова оказалась в подвале, но стояла в стороне, бессильная тень, пока он делал всё это с другой. И она словно бы позволяла это. Бедные девочки. Лучше бы это была она. Это потому что она убежала? Он озверел из-за неё?
– Зачем вы мне это говорите? – прошептала Лера, вцепившись в дверной косяк.
– Потому что я виноват, – сказал он, пытаясь выдохнуть тяжелый груз. – Как было-то... Учисток к этому Мише сходил, поговорил с ним, в подвале ничего не нашли, ну и мы твоё заявление на полку положили... Не думали, что маньяк. Думали, бытовуха и побеги, и что тебя бандосы залётные оприходовали… Мы с таким контингентом-то и не работали до этого. А потом кости в коллекторе нашли. Много костей. Больше трех человек, и это только те, что нашли. Из главного следователей поставили, они ворошить всё начали. И мы про тебя и этого дядю Мишу случайно вспомнили, пока чай пили. Полезли проверять, а он, правда... не Миша никакой. В квартире уже его нашли следы. А потом и сознался он. В общем, не отпустят его, точно.