Мышь!
Шрифт:
Вдруг он отпускает хватку, неожиданно, будто её мысли каким-то образом проникли в него, и что-то там нарушили. Его лицо искажается от боли, но не той наигранной, а настоящей, кусающей, тянущей.
Она не понимает, что происходит, да уже и не сопротивляется. Лежит, как сломанная кукла, и только слегка, с булькающим звуком, начинает втягивать в себя воздух, чувствуя, как горло горит огнём. Она очень устала, и конец этого всего был бы приятен, наверное, но тело очень хочет вздохнуть и его уже не остановить.
Он сжимает пальцы в кулак несколько раз, крутит плечом в воздухе, будто спортсмен перед тренировкой, хмурится, пытаясь унять приступ боли и ждёт, когда снова сможет душить, чтобы довести дело до конца. У него просто свело руку. И сейчас юоль отпустит.
Дрожащие пальцы Леры находят камни. Те самые острые камни, что впивались в её тело всё это время, разрывали кожу, пока зверь терзал её. Раньше они были намертво утоптаны в землю, но теперь, пока они боролись и пока её били об эту землю, пока она корчилась, камни расшатались. Она находит один, второй, цепляет ногтями третий и слабыми, дрожащими пальцами собирает горсть.
Подтягивается наверх, словно по лесенке из боли и слабости, и изо всех сил и злобы, какие только остались, швыряет камни прямо в лицо зверю.
Он не ожидал этого.
Вздрагивает нелепо, по-птичьи, отшатывается и падает назад, освобождая её ноги. Блеск в его взгляде тускнеет, он тянется рукой к лицу, несколько раз моргает, и зажмуривается.
— Ты чего сделала? — с искренним укором и непониманием спрашивает он, словно она нарушила правила игры.
Лера подтягивает под себя ноги, шатаясь, встаёт, всё ещё судорожно хватая ртом воздух. Хочет уйти в другую сторону подвала, но он тут же оказывается рядом, всё ещё моргая и придерживая рукой повреждённый глаз. Хватает её за руку, дёргает к себе, не собирается отпускать.
Стоять она может с трудом, всем весом ложиться на него, пытается прийти в себя, а он всё не может проморгаться, трёт и трёт глаз, она мешает ему, и он нервничает, сжимает её рукой так, что снова больно.
Ударить его.
Но он же военный.
Его били сколько раз?
Не сможет она ему так ударить, чтобы свалить его, да и не даст.
И вырваться не даст.
Кричи.
Кричи.
Она задавливает волю своего тела дышать быстро и часто, втягивает в себя весь воздух, какой был в подвале.
И орёт. Прямо ему в ухо.
— ГОРИ-ИМ! ГОРИ-И-И-М!
Оглушённый её криком, он отшатывается, но не отпускает её, заносит ладонь, чтобы ударить её наотмашь, заткнуть ей рот, а она прижимается к нему, почти обнимает его сама, шепчет умоляюще из последних сил то, что пришло в голову:
— Не надо, дядя Миша... Я не такая…
Хватка вдруг ослабевает, исчезает, в его глазах что-то вроде испуга и удивления, а она, словно стрела, выпущенная из лука, уже несётся прочь. Перепрыгивает одну трубу, запинается о другую, падает, встает, бежит. Её бы только добежать до другого выхода, только бы там на двери тоже не было замка.
И у неё почти получилось. Ей казалось, что в этот момент она быстрее ветра, что ни острые камни под голыми ногами, ни трубы, ни темнота её уже не остановят.
Он ловит её за волосы и снова бросает на землю. Она воёт дурниной, бьётся, пытается вскочить, сделать ещё что-то, пока он не начал бить и душить.
И тут… впереди появляется пятно света.
Скрипит дверь, и по лестнице, быстро и ловко, несмотря на грузность, спускается дворник — крупный, лысый, полноватый мужчина с восточными чертами лица.
Он видит их, и кричит что-то на дикой смеси мата и своего родного языка — про наркоманов, про воров, про то, чтобы свалили отсюда. В темноте он, кажется, он не понимает что происходит, не видит пока смертельной опасности, но сверху вдруг раздаётся ещё один голос.
Этого мгновения замешательства её хватает. Она вырывает волосы из ослабшей хватки. Поднимается на ноги и бежит, мимо ошарашенного дворника, карабкается по лестнице вверх, вырывается к свету.
Глава 12
Второй дворник смотрит на неё вылезшими из орбит глазами, не понимает, что случилось и что он видит перед собой. Тоже кричит что-то непонятное, на дикой смеси мата и своего родного языка, повторяет слово «шайтан». Его лицо, смуглое, обветренное, искажено гримасой даже какой-то злобы, будто бы она в таком виде ворвалась к нему домой.
А она не может объяснить. Нет времени. Да и не понимают они ни черта. Слова застревают в горле, и сил едва хватает только на то, чтобы дышать.
Звуки доносятся как сквозь вату. И сквозь эту вату, сквозь шум крови в ушах — только одно желание, бьющееся в висках набатом: бежать. Бежать, пока можно.
Горло дерёт, ей плохо и больно, но она ковыляет босыми ногами по рыхлому снегу.
Прочь.
Прочь отсюда.
Скорее.
Скорее.
Бежать.
Сердце тяжело бьётся где-то далеко, сжимается и щемит, клацают друг о друга зубы, её трясёт всю.
А куда бежать-то?
Он сильный и быстрый, догонит её в два счёта.
В подъезд нельзя, домой нельзя, там может никого не быть, и не успеет она подняться, не то что открыть дверь ключом… Нет, ключ же остался в сумке. А сумка осталась в подвале.
Беги же.
Как ты всегда любила.
Куда-нибудь.
Нет сил. Ноги не слушаются. Сердце сейчас остановится.
Шаг, другой, третий.
Тело хочет лечь, но ложиться нельзя. Иначе умрешь.
Нельзя закрывать глаза.
Нельзя отключаться.
Не спать.
Не спать.
Помогите.