Чтение онлайн

Думай.

Думай и наблюдай.

К ней и раньше приставали парни. Зажимали на танцах в деревенском клубе, тискали в тёмных углах, звали на чай или фильм и там давали волю рукам. Они становились словно не в себе, не контролировали себя, пока не наорёшь на них или не ударишь как следует. Костя не был первым. Но там, в тех случаях, была похоть, неуклюжая, животная, но похоть, которую она ещё не совсем понимала, но которая имела свой предел... Здесь же что-то совсем иное, куда более тёмное и опасное.

Вдруг накатывает осознание, и она едва сдерживает судорожный вздох.

Это же всё он. Все эти пропавшие девочки. Это из-за него. Он их убил. И теперь он собирается убить и её.

Мысли отчаянно бьются в голове, словно стая перепуганных птиц. И она кричит на них внутри себя, приказывает остановиться, замереть, быть тихой.

Они подчиняются.

Но не ей.

Командует тот новый голос. Это не пугает, ведь он пришёл помочь. Она больше не одна. И она тоже становится наблюдателем, будто бы не лежит тут под убийцей и насильником, а играет шахматную партию, цена которой её жизнь.

Хватка у него стальная. Если против Кости и банды Лапиной она ещё могла побороться, брыкаться, царапаться, то тут шансов нет в принципе. Он держит её как в тисках, и не собирается давать ей и шанса на побег.

Можно закричать. Но они в подвале, и никто не услышит. А если услышит — не полезет, побоится. И стоит ей только закричать, как он разозлится. И сделает ещё больнее.

Его нельзя злить! Единственный шанс — держаться тихо. Быть покорной. Не провоцировать. Убедить, что всё в порядке, и найти выход из этого подвала, как только появится возможность.

Она перетерпит, что всё, что он сделает.

Только нельзя засыпать, нельзя отключаться, нельзя погружаться в спасительное забытьё. Если она сдастся и опустит руки — умрёт. Если тех девочек так и не нашли, значит, он никого не отпустил. Нужно перетерпеть всё, что будет, и искать возможность…

Юбка задирается до живота, кофта расходится в стороны. Он копается со своим ремнём и джинсами. У неё только глупая мысль, что она могла надеть джинсы, которые спасли её от бутылки буквально вчера, но они были грязными и мокрыми, и пришлось бросить их в стирку.

Она замирает. Старается быть тихой, как мышь, не вскрикивать. Хочется умолять его остановиться, прекратить, сказать, что ей больно, невыносимо больно, и что она хочет уйти, хочет домой, но что-то держит эти слова в неё в глотке. Сцепить зубы, закрыть глаза.

Держаться тихо.

Терпеть.

Терпеть.

Просто терпеть.

***

Когда он заканчивает и встаёт, она остаётся лежать на камнях.

То, что от неё осталось.

То, что ещё зачем-то хочет жить.

— Умничка, что не кричала. Другие кричали, не помогло им, — даже как-то ласково хвалит он. — Лежи, не вставай. Это не всё ещё.

Он натягивает джинсы, роется в карманах куртки, достаёт сигарету, закуривает, смотрит на неё сверху вниз. Она тут же отводит взгляд, смотрит на его тяжёлые ботинки. Такие огромные, что легко раздавят ей голову.

Ледяной голос внутри подсказывает: «Он сам заговорил. Он хочет говорить. Он разрешает. Нужно сказать что-то, что угодно, чтобы он не убивал. Он сам начал разговор, значит, можно говорить. Не умоляй, не жалуйся, говори, будто он твой близкий».

—М… м… мне… т… т… тоже не нравится… когда кричат, — ломающимся голосом выдавливает она из себя.

Он с некоторым удивлением смотрит на неё, будто бы и не ожидал, что она примет приглашение на этот разговор, молчит и продолжает курить.

— В-вам, наверное… внимания не хватает, — ей на ум вдруг приходит очередное изречение матери.

— Внимания? Мне оно как раз и не нужно, — смеётся он так, что кровь стынет в жилах. — Ты чего? Я же тихий больной человечек, который даже твёрдо стоять на ногах не может. Сама видела. Внимание мне, наоборот, ни к чему.

— Вы… так из-за ранения? Из-за мамы? Не можете себе найти никого? Я понимаю, война, нога… но вы же хороший… — мысли скачут в голове, она не может за ними уследить, но что-то вырывается из её рта, и голос не её.

— Боже, — он закатывает глаза, и в этом жесте столько презрения к её наивности, — Да это даже не моя мама. И я никакой не дядя Миша.

Даже ледяной голос у неё в голове вдруг замолкает, не понимая, как переварить сказанное. Поток мыслей обрывается, ничего не приходит в голову.

Он улыбается — спокойно, почти мечтательно, как будто он обычный человек. Затягивается сигаретой по-житейски, будто они курят между этажами как старые соседи, начинает говорить:

— Мишка-то в Чечне погиб. Духи его в грузовике сожгли. Я пока его труп доставал, весь в мазуте и гари перемазался — чёрный был, как чёрт. А он, пока живой был, всё о мамке своей переживал: кто, мол, о ней позаботится, если помрёт. Вот и помер, — он стряхивает пепел на землю, и в полутьме подвала огонёк сигареты на мгновение высвечивает его лицо — абсолютно спокойное, равнодушное. — Там, знаешь, как плохо было? Жрачки нет, бинтов нет, лекарств нет, связи нет, никто ни черта не знает, связи нет, боеприпасы могли днями не подвозить — хоть руками воюй. Ну и всё. Мои все почти триста или кончились… Кончились мы, понимаешь? Часть мою расформировали, а меня к этим засунули — представляешь, к кавказцам? К тем же самым духам, которые на нас и охотились. Добровольцы там, менты местные какие-то, тоже ОМОН. Вот с ними будь, пока мы часть переформируем. А я им сразу высказал всё, что о них думаю. Не заладилось у нас. Переводить меня отказались, а мне что делать? Все с оружием, с ножами, с гранатами… это же не просто морды друг другу побить. Там убьют и зароют, как собаку, скажут не мы, в засаду попал, диверсант добрался, самострел он. Ну и я ушёл, пока меня не кончили. Там свои подкинули, там на автобус сел, там на поезд, там на электричку. Письма, думаю, Мишкины передам, да там подумаю, что делать. А эта дверь открыла, старая, и говорит: «Сынок, вернулся!», «Заходи, говорит, ты мне снился». Идти мне было некуда, я и зашёл. А Мишка такой был тихий, что его даже в лицо никто не запомнил. И мама родная забыла. Представляешь?

— П-представляю…

— А ещё там Лена жила, в комнате у неё, пока Мишки не было. Ещё девочка, прям как ты. Тоненькая вся, нежная такая, застенчивая, никому не нужная, сама по себе. Я и забыл, как девочки пахнут, пока служил. Она от меня бегала. «Не такая» говорила всё, повторяла, как заведённая. До конца не верила, что я ей что-то сделаю. А я сделал.

— И она уехала?

Лера и так знает ответ, но нужно во что бы ты ни стало продолжать этот страшный разговор, думать, цепляться, пытаться укладывать всё в голове и представлять, искать слабое место.