Чтение онлайн

— С ней стало то же, что и с тобой станет, — он пожимает плечами, житейски и просто. — Нарежу тебя на мелкие кусочки, да спущу в канализацию. Прям тут вот, совсем недалеко лючок есть. Первый раз в квартире было — всё в крови, и позастревало в трубах. Чуть не поймали меня. Сантехник подумал, что мясо выкинули. Хорошо он тупой и пьющий. Никого не вызвал, просто поругался, представляешь? А тут, внизу, ничего не застревает. Сколько вас таких ещё будет.

Он совсем не боится. Верит, что не поймают… Неужели в нём совсем нет страха?

— Меня будут искать! — вырывается у неё, страх снова пытается накрыть с головой. — У меня друзья…

— Ты чего врёшь? — он снова смеётся. — Нет у тебя никаких друзей. Никому ты не нужна, и искать тебя никто не будет. Я же наблюдал за тобой. Ты же одна одинёшенька. Я о тебе всё знаю, Жукова. Это ж я тебе звонил. И про маму твою знаю, и про Эдика этого, и что батька твой пропал, расписание твоё знаю, и что прогуливала. Всё о тебе знаю. Думаешь, это ты в меня врезалась тогда? Думаешь, я просто так мимо проходил, когда ты на лавке сидела? Я ждал. Я тебя выбрал.

— Почему… я? — она не хотела это спрашивать, но не смогла удержаться.

— Мамка твоя сопьётся, все решат, что ты убежала, и никто тебя искать не будет. Ну и потому, что ты красивая. Все тебя хотят своей сделать, но ты только моей будешь. Навсегда.

Он улыбается — широко, почти нежно — и это улыбка заставляет её дёрнуться.

— Да ты не вертись, никуда ты отсюда уже не денешься.

Как же удивительно и чудовищно горько, что тот, кого она почти не замечала, с кем почти не говорила, знает её жизнь куда лучше… даже мамы. И самое обидное, самое убийственное — это то, что он абсолютно, стопроцентно прав.

Она никому не нужна. Никто не будет её искать. Никто бы её на защитил. Она сама по себе. И именно поэтому она умрёт здесь.

Снаружи вдруг раздаются шаги, едва слышимый хруст снега, звук проникает через небольшие окошки вентиляции, и быстро удаляется. Дядя Миша замолкает и смотрит на неё, словно ждёт, что она закричит, и знает, что это не сработает, но ему самому интересно решиться она или нет.

Она не может.

Не помнит как это, вообще кричать.

Лёд внутри хрустит. Мысли снова в хаосе, и сталкиваются друг с другом.

Кто-то говорил, что надо кричать не «помогите», а «пожар» или «горим». «Помогите» — это когда чужому человеку нужна помощь. Чужие проблемы, которые вряд ли кто будет решать. А «пожар» — он касается всех, и когда пострадать могут все. Куда больше шансов, что кто-то выбежит и начнёт разбираться, в чём дело.

Сигарета заканчивается, и он отбрасывает бычок в темноту. Оранжевая точка кувыркается и исчезает во тьме.

— И когда говорят долго, мне тоже не нравится, — выдавливает он сквозь зубы и идёт к ней.

Она собирает все силы, какие были, привстаёт, и пинает его в больную ногу — ту самую, которую он всегда волочил. Это глупо, отчаянно, по-детски, ведь он лишь притворялся больным, и не понятно, на что она рассчитывала. Он улыбается, и бьёт её наотмашь, хватает за шкирку, отрывает от земли, бросает на живот, подтаскивает к себе, снова наваливается.

Из неё вырывается не крик, вой.

— Я же сказал, что не люблю, когда кричат! Рот свой закрой! Не такая она! Никто тебя тут не услышит!

Бьёт её, отрывает от земли, бросает вниз, несколько раз.

Вдруг она улетает.

В прямом смысле слова — её душа больше не в теле. Она смотрит откуда-то сверху и со стороны, как он делает с ней то, что делал с теми, кого больше нет. Как её тело, худое, бледное, беспомощное, избитое, вжимается в грязные камни. Как её пальцы скребут по земле, сдирая ногти. Как она дёргается в такт его движениям. Это всё происходит не с ней. С какой-то другой девочкой. И она, Лера, просто наблюдает. И когда всё закончиться, она сможет пойти домой.

— Вот теперь всё.

Его руки смыкаются на её шее. Пальцы как стальные тросы. Камни впиваются в лицо, начинают драть кожу, и эта боль донимает её даже там, где она стоит, возвращает её на своё место, лицом вниз, в землю её могилы.

Он где-то там, сверху, вдруг обмяк, руки расцепились, перестали душить и давить, она смогла сделать несколько судорожных вдохов. Но тут же её снова отрывают от земли, переворачивают, швыряют на спину, подтаскивают ближе.

Он смотрит на неё несколько секунд, то ли изучая, то ли любуясь. Затем его лицо вдруг меняется, теперь оно сосредоточенное, деловитое. Руки снова сходятся на шее. Он стискивает так, что она чувствует, как там, внутри, что-то хрустит.

Он уже не отпустит. Не даст ей больше дышать. Не будет больше ни разговоров, ни «умничек». Это конец.

Нужно что-то делать.

Сделай что-то.

Дерись.

Дерись.

Она тянет к нему руки, чтобы выцарапать ему глаза, но он такой высокий, что она не может толком зацепить даже его губы.

Он бьёт её о землю, и она снова видит себя со стороны.

Как корчится под его весом, как из последних сил пытается расцепить его руки, скребёт ногтями по его запястьям, оставляя кровавые борозды. А он душит её так, что вот-вот сломает шею. Воздуха нет. Сознание утекает, как вода сквозь пальцы. Вот-вот кончатся последние силы, руки безвольно упадут, и через несколько секунд её не станет.

И в этот момент она снова чувствует на себе чей-то взгляд. Грязное, бледное лицо между трубами в темноте — лицо, покрытое спутанными чёрными волосами. Её, вроде как, собственное лицо. Лицо мертвеца. Лицо той, кто умрёт здесь и останется навсегда.

Логично, что он выбрал её.

Никому не нужна.

Никто не будет искать.

Никто не защитил.

Никто даже и не заметит.

Но почему так не хочется умирать? Почему это истерзанное тело сражается так отчаянно за последние угольки своей жизни? После всего, что с ней сделали эти люди и этот… зверь? Почему она плачет и борется из последних сил, зная, что проиграет? Почему её конец такой ужасный, такой несправедливый?