Чтение онлайн

Она снова пошла искать. Медленно, хромая и оступаясь, она бродила в полутьме, шаря руками по холодному полу и заглядывая под трубы.

Ничего не нашла, снова накатило, снова разрыдалась. Пока она плакала, уже как-то тихо и не так судорожно, она вспомнила, что сумка осталась там, у гаражей, и что возвращаться без неё нельзя.

Мама заметит. Будет допрос. И тогда уже точно увидит синяки и ссадины… Скажет, что она сама нарвалась. Что так ей и надо что её предупреждали, что дети тут злее, и что она допроситься, и что они её проучат.

Вот и проучили.

Или ещё чего поведёт её извиняться перед этой Лапиной… Вот та будет смеяться…

Слезы снова встали в глазах.

Лера долго пыталась собраться, и заставила себя вернуться к гаражам. Она нашла то место быстро. И сумку, и разбросанные тетради с учебником уже щедро присыпало мокрым снегом. Учебник химии, который ещё нужно было вернуть в конце года, лежал, раскрытый посередине, и его страницы, жадно впитав воду, разбухли до уродливых размеров. Чернила расползлись, формулы превратились в бессмысленные фиолетовые кляксы. Это всё выглядело как конец всего. Итог. Жирная точка.

Она подобрала мокрые, тяжелые, остатки своей школьной жизни и побрела назад.

Вошла в подъезд и замерла. Сверху, этажами выше, доносились голоса. Два голоса. Один — незнакомый, скрипучий, принадлежащий какой-то старухе-соседке. А второй… второй был мамин. Пьяный, заплетающийся, но всё же различимый. Голос, который она узнала бы из тысячи.

— …Лерку мою, шалаву, увидишь — домой отправь. Совсем от рук отбилась. Уроки прогуливает, шляется непонятно где, с мужиками какими-то... Позорит меня, — В голосе матери была не злость, а какая-то пьяная, слезливая обида на весь мир. — Скорее бы уже доучить её…

Ей ответили какой-то заправской присказкой, мол, «такая молодежь пошла», и посмеялись. Мама и соседка разошлись, хлопнули двери с характерным железным лязгом.

Лера ещё надолго осталась стоять на лестнице, между этажами, где на стене было выцарапано грязное ругательство, а батарея едва грела. Она не могла заставить себя подняться. «Шалава». Теперь это было её официальное имя. Имя, данное матерью. Так её назвал Костя, так её назвала Лапина. Все так говорят. Значит, это правда. Может, ей просто принять это и жить так, как им все надо?

Она глубоко вздохнула, попыталась снова не заплакать, потрогала пальцами разбитую, разбухшую, запёкшуюся губу, и начала медленный подъём. Каждая ступенька отдавалась тупой болью в теле.

— Ну? — дверь распахнулась сама, и на пороге, покачиваясь, стояла мать. — И где ты шлялась? Я спрашиваю, где ты шлялась, дрянь?

Лера молчала, опустив голову, вошла, и пошла в свою комнату.

Глава 11

Утром она собралась и вышла из дома, стараясь быть тихой как мышка.

Она не помнила, как спала, и спала ли вообще, и её голова работала странно. Она ни о чём не хотела вспоминать или думать, её ничего не волновало, ей просто было нужно быть незаметной, и чтобы её никто не трогал.

Пошла куда глаза глядят, кругами по тёмным улицам, не смотря ни на кого. И плевать было, что мама узнает о прогуле школы, на всё плевать. Она туда больше не вернётся. Никогда.

Несколько раз она заходила в подъезды погреться, и снова шла на улицу, когда кто-то выходил из квартир или заходил внутрь.

Люди вокруг занимались своими людскими делами. Мамаши тащили за руки упирающихся детей в сады. Мужики с похмельными, опухшими лицами брели к автобусным остановкам, кто-то уже опохмелялся у ларьков или на лавочках. Дворники долбили лёд и вытаскивали на улицы мусорные баки. Вся эта возня, вся эта бессмысленная, копошащаяся жизнь казалась ей сейчас нереальной, как дурное кино посреди ночи. Она не была частью этого. Она была призраком.

К тому моменту, как рассвело окончательно, и утренний час пик схлынул, оставив дворы пустыми, Лера вернулась к своему дому. В надежде, что мама уедет на работу, она села на лавку напротив одного из подъездов, подальше от окон своей квартиры, и уставилась в одну точку — в облупленную стену трансформаторной будки, разрисованную кривыми граффити. Она не чувствовала холода, хотя пальцы онемели. Она не чувствовала голода, хотя не помнила, когда ела последний раз. Внутри всё умерло, застыло, замёрзло. Время текло раздражающе медленно, и она вязла в нём словно мушка в смоле.

Мимо проплывали редкие прохожие, и она провожала их пустым, невидящим взглядом. По походке и мутному силуэту она узнала только одного человека. Мимо прошёл дядя Миша, поддерживая под локоть свою мать. Прежде чем скрыться в подъезде он бросил на Леру усталый и полный мучений взгляд, и слегка кивнул ей, будто понимал, насколько ей паршиво и больно сейчас.

Она снова уставилась в одну точку, но через какое-то время хлопнула подъездная дверь. Дядя Миша, снова появился в поле зрения, в зубах у него была зажата незажжённая сигарета. Он тревожно потоптался у входа, близоруко щурясь на свет, затем чиркнул спичкой, затянулся и, словно приняв решение, похромал в её сторону. Лера не шелохнулась, даже когда он грузно, со сдавленным вздохом, опустился на лавку рядом с ней.

— Случилось чего? — спросил он. — Ты чего тут одна?

Лера только вздохнула. Медленно и безжизненно. Она открыла рот, чтобы соврать привычное «всё нормально», но слова застряли в горле. Да и зачем врать? Какая разница? Она так и не смогла сформулировать ответ, лишь мотнула головой, глядя прямо перед собой.

Он не настаивал, сидел и курил, пока сигарета не начала подходить к концу. Достал мятую пачку, выудил ещё одну, прикурил от первой. Они молча сидели и смотрели, как во двор, хрустя ледяной коркой, заезжает скорая без мигалок, без сирены. Из машины неторопливо вышла косолапая, полноватая медсестра с опухшим, неулыбчивым лицом, достала с переднего сиденья чемоданчик и скрылась в одном из подъездов.

Дядя Миша докурил, тревожно посмотрел на скорую, бросил бычок в снег и тяжело поднялся. Он уходил, и Лера вдруг поняла, насколько страшно ей сейчас было б снова остаться одной. Она попыталась заставить себя сказать хоть что-то, но это были не слова, а какое-то болезненное мычание, брошенное ему в спину.

Он остановился, и она продолжила. Это было не связное повествование, а поток сознания — заикающееся блеянье вперемешку с судорожными всхлипами. Она рассказала всё. Про папу, который уехал и пропал. Про мать, которая снова страшно запила и связалась с Эдиком. Про переезд в эту проклятую Москву, которая оказалась совсем не такой, как она представляла. Про то, как её невзлюбили в школе, как били, как унижали, вымогали деньги. Про Костю, который сначала был единственным светлым пятном, а потом предал её, сделал посмешищем. Про ночёвку в подвале, когда пьяный Эдик ломился в дверь. Про красную туфельку, которую она там видела. Про то, как ей никто не поверил, как её назвали наркоманкой и воровкой. И про то, что она больше не может. Не может дышать, не может вставать по утрам, не может видеть эти лица, эти стены, эту серую, равнодушную Москву. Что если она пропадёт, никто даже не заметит. Мать не сразу схватится, а когда схватится — вздохнёт с облегчением.