Чтение онлайн

Её отвели в другой кабинет, поменьше, где сидели две женщины. Одна — постарше, с усталым лицом и пучком седых волос на затылке, за печатной машинкой. Вторая — помоложе, с ярким макияжем и цепким взглядом, — на стуле у окна.

– Говори как было, – буркнула та, что за машинкой. – Ну? Не молчи.

Лера начала говорить, а та начала печатать.

Стук клавиш, механический и ритмичный, сопровождал её рассказ, как странный аккомпанемент. Когда пошли подробности — о том, как он притворялся хромым, как заманил её в подвал, как сказал, что он никакой не дядя Миша, а маньяк, женщина несколько раз прерывалась и смотрела на неё долго и задумчиво, словно пытаясь определить, врёт ли она, и можно ли такое придумать. А потом и вовсе начала спрашивать и переспрашивать её. Вторая подключилась и начала задавать странные вопросы: выпивали ли они, понравилось ли ей, много ли дядя Миша зарабатывает, какая у него машина. В какой-то момент Лере даже показалось, что это она преступница, и что они пытаются понять, как она докатилась до такой жизни и зачем хочет разрушить жизнь дяди Миши.

Под конец этого интервью Лера была выжата ещё сильнее, если это было вообще возможно. Вышла одна страничка печатного текста — одна-единственная страничка на всю её историю. Леру заставили расписаться в нескольких местах, она мельком прочла текст и поняла, что многое изменилось. Её слова — те самые, которые она подбирала с таким трудом, — превратились в сухие, казённые формулировки, и многое, очень многое исчезло вовсе, и согласно этой бумажке, она чуть ли не сама во всё виновата.

Снова вызвали опера, он ворвался в кабинет, вырвал листок бумаги, начал его читать и вертеть, хмурился ещё сильнее.

– Так, не понял, какой подвал ещё? – буркнул он недовольно. – Зачем ты туда полезла? Со взрослым мужиком? Е-маё. Совсем отбитая что ли?

Лера подумала упомянуть про туфельку, но осеклась. Никто не поверил тогда, в школе, когда она пыталась рассказать. Не поверил Костя, не поверили менты, не поверили Лапина с компанией. И сейчас не поверят, только больше вруньей будет выглядеть.

Нужно как-то сделать так, чтобы они приняли то, что она пытается им донести. Что дядя Миша – монстр, и что его нужно ловить.

– Он затащил, – соврала Лера. – Силой, когда домой шла. Там не было замка. Рядом с моим подъездом.

– Ты вроде чё-то там про туфельку упоминала? Когда мы с тобой разговаривали? – напрягся опер.

– Да, он сказал, что другую девочку убил, и туфли от неё красные остались, – соврала Лера. – Нам в школе говорили, что одна из пропавших так и была одета, имя её не помню

– Ясно-ясно, – пробормотал опер. – Алкоголь был? Презервативы? Там что-то осталось?

– Он мне вещи порвал, обувь там, сумка школьная, – пробормотала Лера.

– Придётся лезть туда, – с досадой заключил он. – Ну, дописывай в показания, поищем мы твои вещи.

Потом опер и девушки попили чай, ей не предложили. В горле у неё изрядно пересохло, она попыталась отпроситься в туалет попить, но ей запретили под предлогом скорой экспертизы. Она сглотнула вязкую слюну и стала ждать.

Её посадили в УАЗик. Долго везли,— и высадили в каком-то скверике рядом с невысоким корпусом больницы. Завели через дверь без надписей, и снова оставили ждать довольно долго в холодном коридоре.

Потом за ней пришла холодная, полноватая женщина в приспущенной медицинской маске и белом халате и повела за собой.

Было даже хуже, чем сказал опер.

Её раздели — полностью, донага, в холодной комнате с кафельными стенами и ярким, безжалостным светом. Её крутили стоя — поднимали руки, опускали, поворачивали спиной, заставляли наклоняться. Подлазили с рулеткой — измеряли каждый синяк, каждую ссадину, каждый кровоподтёк, — и фотографировали.

– Ребро сломано, – сухо заключила врач, когда Лера скривилась от их манипуляций. – Дышит нормально, вроде.

Вспышка резала глаза, оставляя перед ними тёмные пятна. Её тело, избитое, поруганное, грязное, выставили на обозрение и фиксировали на плёнку. Врач задавала вопросы: что делали, как делали, сколько раз, чем. Она отвечала — монотонно, без эмоций, потому что эмоций не осталось.

Потом её положили на стол, и изучили там. Снова было больно, мерзко, унизительно. Она лежала, глядя в белый потолок, на котором горели длинные лампы дневного света, и старалась думать о чём-то другом. О чём угодно.

О том, как они с папой ходили на рыбалку. О том, как он учил её насаживать червяка на крючок. О том, как он говорил: «Не бойся, он не чувствует боли, а если его на две половинке разделить, будет два червяка. Вот бы нам так, да? Я бы тоже разделился, один бы на работу поехал, а другой бы сарай бы наконец починил, а то мамка меня сожрёт твоя скоро, ха». Воспоминания ускользали, разбивались о реальность — о холодные пальцы, о металлические инструменты, о тихие голоса врачей, обсуждающих её тело так, будто она не человек, а экспонат.

Они закончили, когда стемнело. За окнами больницы уже горели фонари. Её повезли обратно в отдел.

Мама уже ждала там, на тех же скамейках, где начался опрос. Она сидела, сгорбившись, закутанная в старую шубу, и смотрела в одну точку. Когда дверь открылась и Лера вошла, мама подняла голову. Их взгляды встретились. И Лера увидела в её глазах — не жалость, не страх, не облегчение. Злость.

– Я же тебе говорила! – заорала на неё мама, вскакивая и бросаясь к ней. – Говорила тебе!

Глаза мамы забегали по её порванной одежде, синякам, тапкам. Она смотрела на следы пальцев на шее, на разбитую губу, на синяк на скуле. Но даже это не смогло подавить злость.

– Зачем ты бумажки эти подписала, дура малолетняя? Теперь все узнают, позорище, мне как соседям в глаза смотреть? А? Ты вообще без меня ничего не должна была подписывать! – мама заметалась по коридору, и вдруг прыгнула к проходящей мимо сотруднице. – Девушка, девушка, а как нам заявление забрать?

Молодая девушка, жующая жвачку, с чёрными тенями на глазах, сонная и усталая, подняла голову, посмотрела на них. Ей было всё равно.

– Об износе? Да никак. Если уже в базу внесли и осмотр провели. Можете у опера попросить дело не заводить, ещё показания дать, что всё по обоюдке было, но только завтра, он уехал уже на следственные.