Наступит день
Шрифт:
Опыт жизни и общественной борьбы до предела обострил в нем искусство распознавать людей. Разъезжая по городам и селам Ирана, Курд Ахмед повсюду находил преданных народному делу честных людей и устанавливал с ними связь.
После событий на гумне старика Мусы Курд Ахмед не сомневался, что отряд его друзей пополнился еще одним человеком и что в лице Фридуна он нашел не только взращенного условиями жизни бунтаря, но и способного на подвиг бойца. Такого человека нельзя было упускать.
Бродя от гумна к гумну, заговаривая то с одним, то с другим крестьянином, Курд Ахмед неотступно думал о Фридуне и искал способы его освобождения, - после перевода Фридуна в городскую тюрьму это бы значительно осложнилось.
Придя к какому-то решению, он направился к гумну Гасанали. За долгие годы службы у Хикмата Исфагани Курд Ахмед немало поездил по его деревням, хорошо знал многих крестьян, а с некоторыми установил добрые отношения. В числе последних был и Гасанали, человек неразговорчивый, но наблюдательный и умудренный жизненным опытом. У него была добрая, но ворчливая жена. Кюльсум была раздражительна, но быстро отходила. Узнав о несчастье, постигшем Гасанали, Курд Ахмед был огорчен до глубины души и решил обязательно посетить его. К тому же он надеялся, установив через него связь с родными Фридуна, найти пути к спасению юноши. Для этого он счел более полезным повидаться прежде всего с Кюльсум; ему казалось, что Гасанали не будет в состоянии заниматься чужим горем после этой изуверской операции.
Солнце уже садилось, надвигались сумерки. Жена Гасанали веяла хлеб. Под скирдой сидела прямо на земле полураздетая девочка и плакала; видя, что никто не обращает внимания на ее слезы, она умолкала на минуту, потом вновь начинала плакать еще громче.
Курд Ахмед подошел к ней и взял на руки.
– Не плачь, детка, не плачь!
Девочка притихла. Курд Ахмед вынул из кармана две бумажки по десять туманов и протянул Кюльсум.
– Возьми, сестрица!;- ласково сказал он.
– Купишь ребятам ситчику на платья!
Женщина искоса глянула на него и, не прекращая работы, ответила глухо:
– Спасибо, господии, не надо! Нам бы и своего добра хватило, если бы не отбирали силком.
– Это от меня не зависит, сестрица!
– просто ответил Курд Ахмед.
– Будь я хозяин, ничего не брал бы с вас. Что поделаешь! Но я все-таки постараюсь, чтобы ваше зерно не тронули... А как муж?
– спросил он, сунув деньги в кулачок ребенку.
Кюльсум взглянула на Курд Ахмеда потеплевшим взглядом и ответила со вздохом:
– И не умирает и не встает. Лежит без ноги и мучается. Ни лекаря, ни лекарства!
Курд Ахмед понял, что он коснулся кровоточащей раны, и прекратил дальнейшие расспросы. Ребенок, спущенный на землю, снова захныкал.
– Оставь вилы!
– сказал Курд Ахмед.
– Займись лучше ребенком.
– И продолжал: - А это чье гумно по соседству?
– Старика Мусы. Им похуже нашего. Ни с того ни с сего их парень попал в руки жандармам.
– Это Фридун, что ли?
– Он самый.
– А что, он хороший парень?
– Будь плохой, пошел бы в приказчики к помещику или в жандармы. Потому и попал под арест, что хороший.
Курд Ахмед пристально посмотрел на женщину.
– А ты хотела бы, чтоб его освободили?
– Только гяур этого не захочет!
– Тогда прошу тебя, сходи к старику Мусе и узнай, как он думает вызволить Фридуна? Если нужна помощь, сообщи мне.
Кюльсум, взяв ребенка на руки, пошла к гумну Мусы; вернувшись, сказала:
– Старик Муса говорит, что ничего он не думает, что это - дело властей, как они решат, так и будет.
– И после недолгого раздумья добавила от себя: Кажется, боится... Не верит тебе...
Курд Ахмед, ничего не ответив, прошелся по гумну. Кюльсум села под скирдой и принялась укачивать ребенка.
– А к нам не зайдешь?
– Зайду, непременно зайду, еще сегодня!
– быстро ответил Курд Ахмед.
Фридуна бросили в глухой, без окон, хлев на нежилом дворе и заперли дверь,
Фридуну казалось, что какое-то новое чувство все более и более овладевает им и это чувство связано с каким-то чрезвычайно важным шагом, который он сделал. Он не испытывал ни малейшего страха перед ожидавшим его наказанием.
Он думал о происшествии на гумне, и вновь оживали перед его глазами Хикмат Исфагани, мистер Гарольд, приказчик Мамед, Софи Иранперест, жандарм Али, Курд Ахмед.
Он хорошо разобрался в этих людях, лишь один вызывал в нем сомнение Курд Ахмед. Хикмат Исфагани назвал его своим поверенным, и Фридун понимал, что в большинстве случаев подобные люди бывают низкими и продажными. Однако Курд Ахмед ни одним словом, ни одним движением не подтверждал этого общего правила. Фридун даже чувствовал нечто вроде благодарности к человеку, который, хотя и тяжкой для него, Фридуна, ценой, избавил его от наказания розгами, да еще в присутствии Гюльназ.
Фридуна терзали беспокойство и тревога: что делается сейчас за стенами его темницы?
Снаружи доносились шаги жандарма, который медленно прохаживался перед дверью, мурлыча какую-то монотонную песню.
Фридун застучал кулаком в дверь.
Жандарм не ответил, но шагать перестал. Видимо, он прислушивался.
Фридун постучал вторично.
– Чего тебе?
– послышался снаружи сиплый бас.
– Послушай, милый! Скажи-ка, который час?
– И без часов обойдешься!
– Ну все-таки?
– Говорить с заключенным запрещено.
– За каждое слово плачу по туману! Скажи, который час?
– Выкладывай деньги, скажу!
– При себе нет... Заплачу после...
– После оставь себе, авось пригодится.
– Согласись на этот раз в кредит!
– Замолчи, парень! Без языка останешься!..
– И дверь хлева задрожала от удара прикладом.
Фридун сел на выступ, служивший для кормежки скота.
"Согласились ли крестьяне на одну пятую?" - мелькнуло у него в голове.