Чтение онлайн

— Господин Терентьев! Прекратите это безобразие!

Господин Терентьев тем временем сосредоточенно считал вслух:

— Девятнадцать… Двадцать!

И отпустил свою жертву.

Костров стоял, вытирая слёзы, не желая верить, что всё это случилось с ним. Что его банально высекли перед всем курсом, перед преподавателями, а он был совершенно бессилен сделать хоть что-то. Но самое гадкое, что никто из курса не попытался сказать хоть слово в его защиту. Его бросили! Его предали! Только куратор вырвал его из лап мучителя.

Совершенно уничтоженный, он рухнул на подвернувшийся рядом стул и тут же вскочил с него с яростным шипением. Безопасное место виделось лишь позади куратора. Вася бочком-бочком задвинулся за Конягина, отгораживаясь его телом от злобного верзилы.

— Глеб Никифорович, — попросил Иван, — можно сделать так, чтобы сегодня целители не снимали у господина Кострова болевые ощущения? Хочется, чтобы моё лечение как можно глубже проникло в мозг этого ребёночка. Для того, чтобы не пришлось повторять.

Ответить куратор не успел. В аудиторию ворвался запыхавшийся посыльный:

— Терентьев! Срочно в кабинет к управляющему!

Иван забрал со стола ручку и тетрадь и, выходя, бросил взгляд на историчку. Та улыбалась. И, перехватив терентьевский взгляд, чуть заметно прикрыла глаза.

Управляющий был в гневе. По крайней мере, он талантливо изображал негодование.

— Что вы себе позволяете, господин Терентьев! — кричал он, расхаживая по кабинету. — Вы понимаете, что вы натворили? Если каждый студент возьмёт моду пороть своих одноклассников, гимназия превратится в натуральный бедлам. Не хуже, чем на британских островах. Ещё одна такая выходка, и я не посмотрю на ваших заступников и ходатаев. Отчислю напрочь! Езжайте в своё Селезнёво.

И в таком духе он орал минут десять. Пару раз смачивал горло глотком воды и продолжал. Наконец, выплеснув эмоции, по большей части, досаду, сделал вид, что немного успокоился и вернулся в кресло.

— Что происходит? Что вы творите, господин Терентьев? — спросил он, вынимая из ящика стола какую-то пилюлю. Забросил её в рот и принялся ждать ответа.

— Я защищаю свою честь, господин Мухин, — ответил Иван, — а заодно и честь Академии. Шестнадцать лет — это возраст, при котором предполагается с одной стороны некая духовная и умственная зрелость, а с другой — полная ответственность за свои слова и действия. И если шестнадцатилетний юноша ведёт себя как пятилетний ребёнок, это проблемы его самого и его родителей. Я не собираюсь терпеть выходки студента Кострова, наносящие мне оскорбление, неважно — словом или действием. Кроме того, у меня возникают вопросы к приёмной комиссии: каким образом явно неадекватный молодой человек был сочтён пригодным для обучения.

— И поэтому вы решили воспитывать Кострова самостоятельно?

— Что делать, я был вынужден. Если я начну требовать от студента Кострова сатисфакции обычным путём, то, боюсь, зашибу его. Уж больно тщедушен паренёк. Слова на него не действуют, я пробовал. И поскольку администрация и преподаватели за первый месяц учёбы не сумели донести до Кострова правила поведения в учебном заведении, я взял эту заботу на себя.

Из приёмной донёсся грохот, испуганный вскрик секретарши.

— Что ж, — успел сказать управляющий, — тогда возьмите на себя и разговор с отцом студента Кострова.

Тут дверь кабинета распахнулась, едва не слетев с петель, и в помещение ворвался человек, комплекцией, пожалуй, превосходящий Ивана.

— Что у вас тут за бардак! — заорал ворвавшийся человек. — Почему вы допускаете избиение студентов? Почему какой-то там Терентьев осмелился поднять руку на моего сына? Немедленно вызовите сюда этого недоноска, я его…

— Вы, собственно, кто? — спросил ворвавшегося человека Терентьев. — Выглядите как бандит с большой дороги. Может, пора вызвать пару крепких приставов из разбойного приказа?

Человек замолчал, повернулся к егерю. Смерил его взглядом.

— Кто таков? — требовательно спросил у Мухина.

— А это, собственно, Терентьев, которого вы хотели видеть, — ответил управляющий.

— Та-ак…

Вошедший повернулся к Ивану, вновь оглядел его, на этот раз повнимательней.

— Фёдор Игнатьевич, — поинтересовался Терентьев, — подскажите пожалуйста: кто этот человек?

— Это господин Костров, — ответил Мухин.

Управляющий Академией с удовольствием вышвырнул бы обоих, но, увы, никак не мог этого сделать. И по причинам чисто физическим, и по соображениям иного плана. За Терентьевым стоял род Бахметьевых с их эликсирами да снадобьями, а за Костровым… За ним никто не стоял. Он стоял сам по себе и стоял крепко. У рода Костровых имелись огромные средства. Богаче был разве что князь Волков. Ну и по силе рода Костровы были почти что на первом месте, уступая лишь тому же роду Волковых. Родовичей много, гвардия родовая сотнями исчисляется.

— Костров, значит, — неопределённо произнёс Иван и в свою очередь принялся разглядывать стоявшего напротив человека.

Одежда богатая, наверняка по последней моде. Лицо с правильными чертами, чистое, выскобленное до синевы. Чёрные вьющиеся волосы до плеч, черные глаза, сейчас мечущие молнии. На руках перстни, в левом ухе серьга с крупным, карат десять, рубином. Если успокоится, так вполне нормальный мужик. Похоже, с ним и разговаривать можно будет. Но почему же сын у него такой обормот?

Костров-старший закончил разглядывать Терентьева и объявил о своём решении:

— Двести тысяч. Завтра поутру. Принесёшь лично. На коленях у ворот встанешь. Тогда прощу. Иначе — в порошок сотру.

Только что бесился, слюной брызгал, едва кабинет управляющего не разнёс. А теперь говорил холодно, размеренно. Словно лопатой землю на гроб швырял.

— Фёдор Игнатьевич, — вновь обратился Иван к управляющему. Говорить с самим Костровым желания не было. — Этот человек дворянин? Помещик? Граф? Может, князь какой?

— Купец, — ответил Мухин, больше всего на свете желая, чтобы эти два монстра убрались из его кабинета. Разбойный приказ вызывать бесполезно, Кострову приставы ничего не сделают. Откупится.

— То есть, сейчас купец угрожает дворянину? — продолжал выспрашивать егерь.

— По сути, так.

— Тогда я имею полное право…

Мухин ничего не сумел разглядеть. Студент вдруг смазался движением. А когда резкость вновь навелась, он стоял на прежнем месте. А вот Костров покачнулся и плашмя, как стоял, с грохотом рухнул на пол.