Чтение онлайн

Русский трусливо озирался. Старатели брезгливо отворачивались от него.

За русским усталой, но независимой походкой шел Бен. Низко опустив окровавленную голову, он разглядывал старателей, видимо на что-то надеясь. Этот взгляд перехватил Ли Чан-чу и, подскочив к Бену, закричал:

— Епонка, епонка это! Империализа!..

Ли Чан-чу бросился на Бена с кулаками, но старатели оттащили его.

В кассе Ли Чан-чу потребовал директора и Зюка. Ли Чан-чу не хотел так сдавать золото. Он заявил, что сдаст золото при условии, если «инженерка Зюка не будет взрывать хороших четырех люди». Ни крики, ни увещевания не действовали на Ли Чан-чу. Он цепко держал узел с золотом. Золотоприемщик по телефону обыскал прииск и уже в сумерках подал Ли Чан-чу трубку, велел слушать. Ли Чан-чу отрицательно покачал головой.

— Усольцев хочет с тобой говорить! — рассерженно крикнул ему кассир.

Ли Чан-чу недоверчиво нагнулся к трубке и, услышав голос Усольцева, изумленно поднял брови. Что говорил ему Усольцев, он не все разобрал, но для него было достаточно, что сам «секретарь коммуниза» просит его сдать золото.

Шли шестые сутки...

На длинную линию желтых, поросших диким лесом столетних отвалов, вооруженные лопатами, кайлами, пешнями и топорами, входили старатели. Отвалы давно уже спрессовало время, и они стали твердые, как материк. Эти отвалы помнили и Луку Парыгина, и казачьих урядников, и смотрителей царских работ, каторгу и кандалы николаевского времени. Сто лет назад к одному из этих отвалов, самому высокому, с крутыми боками, в тоске пришли жены декабристов. Они ехали из царского Петербурга долгие месяцы в тарантасах и телегах, в кибитках и санях, шли пешком, одолев расстояние, равное четверти окружности земного шара. Им разрешили издали взглянуть на мужей, послушать звон кандальных цепей и потом прогнали, обезумевших от отчаяния. На отвале, прикованные попарно к ручным носилкам, заклепанные в тяжелые цепи, стояли декабристы. Они смотрели на прогоняемых жен в исступленной тоске. Остатки того лета и всю зиму каждый день от темна до темна носили декабристы землю и камни на этот отвал. Они строили его, как памятник самим себе. Они поднимались все выше и выше, будто хотели построить отвал выше сопок и выше хребтов, чтобы с этого отвала увидеть далекую Читу, где медленно умирали их жены...

Так и остался этот отвал выше всех в диких зарослях забайкальского леса...

На него влезли старатели, добровольно откликнувшиеся на призыв приисковой коммунистической организации, последние из сколько-нибудь трудоспособных, сплошь старики и женщины. Они, сняв с плеч снасть, собрались около старшинки, старого Ивана Мартынова. Он осмотрелся, осторожно стукнул лопатою оземь и сказал:

— Отвал-то этот каторжный, — он стащил с головы шапку, — политический. Декабристами назывались. Против царя шли...

Старики тоже сняли шапки и молча стояли, как перед могилой...

На других отвалах тоже появились люди. Они подходили к правым кромкам их и расходились в линию, приготовляясь спускать отвалы в речку, созданную Усольцевым.

В печи под старую плотину приискового байкала закладывали динамит.

— Рабочие все предупреждены? — спросила подошедшая Свиридова.

— Все, — ответил Георгий Степанович. — Мы проехали по всей линии.

— Я думаю, можно начинать, — сказала Свиридова, глядя на главинжа и радуясь его уверенному спокойствию. — Все. готово?

— Все готово!

— Запаливать? — спросил Улыбин и, сорвав с головы фуражку, закричал:

— Все! Долой! Береги-ись!..

Все рабочие, кроме запальщиков, бросились вниз, на ходу подбирая инструмент...

Грохнул взрыв. Земля, камни, сопревший фашинник, разорванные кусты старой плотины грязным фонтаном стремительно прыгнули вверх: вода, ринувшаяся в прорыв, расчищая новую дорогу, с шумом и грохотом понеслась к отвалам...

Люди встретили буйный вал ее приветственными взмахами рук и спешно начали опускать в грязный поток кромки отвала. Поток подхватывал землю и, еще больше мутнея, безудержно несся вперед.

На той стороне речки, пробираясь в кустах, бегом догоняли вал инженер и Свиридова.

В щаплыгинском разрезе на деревянном подмостке стояла Анна Осиповна и, неумело сгибаясь, помогала другой женщине качать помпу. Робко взглянув на жену, Георгий Степанович вдруг растерянно заморгал и поспешно отвернулся, скрывая от людей свое восхищение любимой женщиной.

На «Сухой» уже заканчивали установку гидравлического оборудования. Трубы провели до самого забоя, подвинчивали последние фланцы.

Из низкой проходки аварийного коридора гусиным шагом вышел пополам согнувшийся Залетин. Он бросил сломанную кайлу и подкошенно плюхнулся на землю. Вместо него сейчас же ушел в проходку очередной забойщик.

— Иннокентия сменить надо, — рукавом вытирая лицо и шею, облитые потом, сказал Залетин.

От стоек поднялся Щаплыгин, бросил окурок, поправил на голове шляпу и, захватив кайлу, ушел в проходку.

Приглушенно звякали о гальки и совсем глухо бухали по мерзлому илу кайлы работающих. За пять суток, ни на минуту не прерывая жестокой работы, в скале едва пробили шестиметровую бесформенную дыру.

Только до входа в жмаевскую лаву оставалось еще одиннадцать метров. И еще неизвестно было, сколько завалено в самой шестидесятиметровой жмаевской лаве, тупиком своим ушедшей к речке. Усольцев нетерпеливо жевал сухие потрескавшиеся губы, сжимал до хруста кулаки и безжалостно торопил забойщиков скорее и скорее кайлить и кайлить.

К смене забойщиков подошли инженер и Свиридова. Наталья в резиновых ботах и широких кожаных шароварах, у самых щиколоток перехваченных застежкой, не без труда поднимая ноги, прошла к Усольцеву. Она сосредоточенно смотрела в проходку, на трубы и на шланг, свисавший на землю. Шесть метров за пять суток! Если так продолжать, то даже если кто-либо из жмаевской бригады еще живой, он помрет от голода и жажды прежде, чем до него докопаются. Так работать дальше невозможно. «Но что, если это гидравлическое предприятие Усольцева не удастся? Тогда взрывать? Сначала, по недосмотру, закопали людей обвалом, а потом подорвем их динамитом. Что думает Усольцев?..»

Она знала, что он мог думать. Он сказал бы, что надо бороться прежде всего за людей, за каждого человека, учить их и воспитывать. И тогда они добудут столько золота, создадут такие сокровища, которых мы не в состоянии даже представить себе.

К Свиридовой, пыхтя и присвистывая легкими, пораженными астмой, подошел Бондаренко. Он вытянул из-за пазухи непомерных размеров клетчатый платок и еще сильнее запыхтел, вытирая взмокшее румяное лицо и розовую, бритую голову.

Наталья Захаровна заметила в глазах главбуха плохо скрытое торжество.

— Получил, — шепнул он ей на ухо.

Свиридова облегченно вздохнула.

— Когда приехал?

— Часа два назад. Чаю выпил, сводки захватил — и сюда... Я этому Трейвасу все-таки подпоследок ввернул пару теплых слов, — торжествующе сказал главбух. — Сам провожал. Сводочка вот. Х-хорошо сегодня! С зимы не было такого дня. Сто девять процентов, дай бог не сглазить. Да этой, — наклоняясь к уху Свиридовой, зашептал он, — одной контрабанды посылка целая: семь кило двести граммов, как в аптеке... Бен-то японским шпиком оказался. От подлец, а?