Чтение онлайн

— А может, ночуешь?

— Нет, — пристально глядя на разваливающийся под струйкой сливаемой воды комок земли, сказал Усольцев. — Нет, надо ехать, — спохватился он и торопливо напился.

— Бодовсков! — крикнул Черных. — Давай сюда Чалку!

Усольцев поднялся в седло; оглядываясь на толпившихся провожавших его старателей, снял кепку.

— Ну, счастливо оставаться, товарищи!

— Счастливо доехать! — заговорили старатели. — Через речку поедешь, держи правее, а то там топь!

Старатели постояли еще, прислушиваясь к затихающему цоканью спотыкавшейся о камни усольцевской лошади, и, зевая, начали расходиться по домам. Кто-то мимоходом пинком ударил запепелившийся костер. Рассерженно затрещали головешки, и от них золотым роем полетели в темноту искры.

За речкой старательская таратаечная дорога свернула вправо, к нижнему разрезу. Сейчас же от этого поворота начиналась тропинка, ведущая на хребет, но этой тропинки не было видно. Она проваливалась куда-то в черную тьму. Усольцев спустил поводья, надеясь на чутье лошади, и не ошибся: Чалка, осторожно ступая, уверенно свернул с дороги в тайгу. Почти сразу смолкли далекие голоса в поселке и оборвалось журчание речки. Глухая и темная тишина обступила Усольцева, как в далеком забое безлюдной шахты.

Усольцев, широко раскрывая глаза, всматривался, вслушивался, но ничего не видел и, кроме мягких, осторожных шагов лошади, ничего не слышал. И вдруг ему нестерпимо захотелось спать: свалиться прямо с коня на мягкий зеленый брусничник и мгновенно уснуть...

Колючая лапа лиственницы, как кошка, неожиданно и больно царапнула Усольцева по щеке, и он, вздрогнув и очнувшись, схватился за поводья. Тайга еще плотнее подступала к тропинке; лиственницы, широко распахнувшие уродливые сучья, царапали Усольцева то с правой, то с левой стороны по щекам, то ударяли по лбу, цепляясь за кепку и стаскивая, ее. Усольцев крепко зажмурил глаза, закрыл лицо рукою, но сучья цеплялись за рукава, за воротник и опрокидывали Усольцева назад, останавливая лошадь. Он упал на шею Чалки, обнял ее, уткнувшись лицом в гриву, и все-таки тайга, как крючьями, ловила его, дергала, до боли колола в бока...

На рассвете на Теплой Седловине лошадь, нетерпеливо всхрапнув, круто повернула в сторону. Не успел Усольцев схватить поводья, как лошадь уже вышла на лужайку, опустилась на одно колено и жадно припала к тихо журчащей воде. Усольцев соскочил, разнуздал Чалку, наклонился и, обжигая руки студеной водой, стал черпать ее пригоршнями и тоже пить. Ручеек этот начинался в одном месте, левее Усольцева, а в двух шагах правее уже исчезал так же неожиданно, как появлялся из расщелин камней.

Там, где исчезал ручеек, почва поднималась, образуя холм; конечно, ручеек не мог взобраться на него. Он проточил этот холм; может быть, по пути ему встретилась мерзлота, он и ее просверлил, как та струйка из глотовского чайника в шахте, просверлившая за несколько секунд насквозь мерзлый комок кремневой крепости...

Его бы в забой, этот ручеек!

Внезапно дрогнув от шальной и смелой мысли, Усольцев нетерпеливым рывком подтянул у Чалки подпруги и бегом повел коня к тропинке. Там он вскочил в седло и, не обращая внимания на сучья и ветви, безжалостно избивавшие его, рысью поехал на перевал.

Через полчаса Усольцев галопом проскакал по Мунге. Бросив на улице Чалку, он поспешно прошел к дому Вильгельма Зюка и нетерпеливо загремел по ставне кулаком.

— Что случилось? — тревожно спросил Зюк из-за двери. — А! — узнал он Усольцева. — Прошу войти мой дом. Я сейчас буду одеваться.

Усольцев, увидев на столе дымящийся от пара чайник, вытащил из кармана кусок мерзлой земли, бросил в тарелку и стал поливать кипятком.

Струйка горячей воды разрезала мерзляк пополам, и он, подплывая в грязной воде, развалился на две части. Зюк опасливо отошел шага на два в сторону. Усольцев схватил с тарелки одну половинку мерзляка и, крикнув: «Смотри!», новой струйкой горячей воды, как фокусник, просверлил в мерзляке сквозную дырку.

Зюк взял кусочек земли с тарелки, понюхал, растер на ладони и, разглядывая у окна, хмуро сказал:

— Обыкновенный порода речниковых эфелей [5] . Пустой. Чем дело?

— Не золото, Зюк, ты мерзлоту смотри: что с ней делается!

— Мерзлоту? Обыкновенный слючай, она растаял, как сахар.

— А что, если... — Усольцев запнулся от возбуждения, — если мерзлоту в шахте так оттаивать? А? В шахте? Из брандспойта... Вот так, — и снова плеснул кипятком на мерзляк.

— Забой? — спросил Зюк, осторожно отбирая у Усольцева чайник. — Гм-м... — промычал он, приглядываясь к Усольцеву. — Оригинально... подземный гидравлик. Фу, пачкал везде!.. Надо технический расчет делайт точно, как аптека. Завтра скажу, какой выгода этой гидравлик.

— Завтра на «Сухой» надо уже работать этой... гидравликой. Нам некогда, — сухо сказал Усольцев: ему не понравилась фальшивая фамильярность Зюка.

— Завтра? Это не можно. Ви спокойно: ведь надо точный расчет, — мягко сказал Зюк.

— Завтра я буду из чайников поливать! Мне их принесут женщины... и дети. А вы тут... — Он не договорил, стукнул дверью и ушел.

Зюк молча посмотрел ему вслед, прошел и закрыл за ним дверь и, возвращаясь, поднял с пола оброненный Усольцевым кусок мерзляка. Зюк долго смотрел на него, затем струйкой воды из чайника высверлил в нем дырку. Потом разрезал кусок пополам, полез в подполье, достал льду, слежавшейся в комки земли и долго поливал их из чайника.

А в это время коммунисты прииска скакали по тайге, выполняя решения партсобрания. Григорий Залетин пришел домой часа в два, не раздеваясь лег в постель и проворочался до свету, не сомкнув глаз. В голову Залетина напорно лезли слова Усольцева, что за обвал прежде всего ответственны коммунисты прииска. «Либо мы наведем порядок, либо мы не коммунисты, — говорил Усольцев. — Урок мы принимаем. На следующем собрании сделаем выводы, а пока надо достать Данилу... Посмотрим, на что мы годны...»

Перед рассветом Залетин поднялся и осторожно, чтобы не разбудить Клавдию, вышел в коридор. Вышел в коридор и Лаврентий Щаплыгин. Он взглянул в наддверное окно, сонно спросил:

— Что в такую рань поднялся?

— Светает уже, — сказал Залетин. — Вы разве не выходите?

— Да ведь рано?

— Кому как, — неопределенно ответил Залетин.

Рядом из дверей высунулся старик-баксочник.

— Что за шум, а драки нет? — весело крикнул он, подхватывая сползавшие розовые с синей полоской подштанники. Вечером его подстригла жена-старуха, поэтому он выглядел еще более ощипанным, чем вчера.

— Спи уж, воин, — усмехаясь, сказал Щаплыгин.

— Как, то. есть? — обиделся старик. — Ты со своим разрезом больно-то не кичись. Эй, бакса, вставай! — весело закричал он в коридор. — Вставай, лодыри!