Чтение онлайн

Другого момента уйти без долгих объяснений могло и не представиться. Аверин взял со стола лампу и направился в холл, надеясь, что навстречу не попадется Семен с непонятными в январе помидорами. Пришлось бы тогда выдумывать что-то — в сущности, продемонстрировать, что он боится этой странной компании.

Лампа светила не так ярко, как фонарик, но зато равномерно во все стороны. Аверин оглядел холл: одну стену почти целиком занимал высокий, под самый потолок, парадный вход, которым, вероятно, не пользовались — почти вплотную к нему на широком постаменте стоял чей-то бюст; справа, где Аверин надеялся найти дверь, висела доска почета с отбитым краем и десятка полтора плакатов сангигиенической агитации. Аверин в недоумении прошел вдоль стены, никаких признаков двери не обнаружил и заглянул за постамент. Свет лампы тускло отразился на бронзовой ручке в виде медвежьей головы. Он тронул косматый лоб медведя и вздрогнул от неожиданности — массивная дверь отворилась легко и без звука.

Аверин проскользнул в образовавшуюся щель, машинально прикрыл дверь за собой. Он очутился в тамбуре, напротив другой двери, рванул ее на себя, но все опять получилось противоположно его ожиданиям — дверь будто срослась со стеной. Он поставил лампу на пол, уперся ногами и повторил попытку, но лишь выворотил ручку из гнезда. В сердцах он выругался, повернул назад и с опозданием понял, какую глупость сотворил. Дверь, через которую он попал в тамбур, с этой стороны ручки не имела.

Аверин попытался воспользоваться только что сломанной ручкой, как рычагом, но ничего не вышло, и он засуетился, заметался от одной двери к другой, пока не свалил лампу, которая погасла прежде, чем он успел что-либо сделать. Он стал шарить по полу, пачкая руки в керосине, и вспомнил про отсыревшие спички — что не сможет зажечь лампу по той же причине, по которой весь день не курил. И к тому же... На нем не было пальто со спичками в кармане, оно осталось на скамейке, где он так неожиданно задремал. Он сообразил с опозданием, во что был закутан карлик Семен.

Пальто поменяло все планы — такое зло взяло Аверина! Даже если бы его внезапно осенило магическое слово, способное распахнуть дверь во двор, он вряд ли воспользовался бы им. Мысль о почти новом пальто, стоящем по нынешним ценам три зарплаты, вытолкнула его из ирреального мира тумана и полумрака в нормальную жизнь. Аверин забарабанил по двери, ведущей в холл, кулаками. Потом развернулся, прислонился к ней спиной и стал бить ногами.

Так продолжалось немало времени. Он уставал, останавливался передохнуть, стучал, кричал, садился на пол, вскакивал, чтобы нанести ногой с размаху, что есть силы, один-два удара, вслушивался — тишина вокруг была соткана из шорохов. Вконец утомившись и отчаявшись, он сполз по стене и замер в нелепой позе — уперев локти в колени и сцепив пальцы на затылке.

Когда его обдало неожиданным сквозняком, он поначалу не шелохнулся. Лишь помедлив, осторожно протянул руку и на ощупь определил, что не ошибается, — дверь, будто сама, приоткрылась. В холле стояла все та же непроницаемая тьма. Аверин сделал несколько шагов по направлению к коридору, но почувствовал чье-то присутствие и остановился. Его охватил страх; в замкнутом пространстве тамбура он не ощущал себя таким беззащитным, а здесь сразу померещилось нечто мерзкое. Против воли это нечто оформилось в четкий образ, и он содрогнулся, потому что вообразил многосуставчатые мохнатые паучьи лапы, тянущиеся к нему со всех сторон.

— Кто здесь? — сказал он, как ему показалось, твердым голосом.

— Я, мил человек, кто же еще, — мгновенно отозвался Вохромеев. — Ты куда пропал, туалет искал, что ли?

— Пальто, — сказал Аверин. — Я искал пальто.

— Пальто-о... — протянул Вохромеев. — Это какое же у тебя пальто, французское, драповое с лисьим воротником?

— Обыкновенное, без воротника.

— На заказ шил?

— Жена в магазине купила.

— Ясно. А то вот если на заказ, то хорошо шьют во многих местах. У меня портной знакомый был — и пальто, и шубы, и другие всякие лапсердаки. Пальто они разные бы... — Вохромеев замолчал на полуслове.

— Я хотел бы получить свое пальто. Оно было на вашем племяннике, — сказал Аверин.

Сторож зашуршал чем-то в темноте, но не ответил. Аверину вдруг пришло в голову, что он говорит не со сторожем, а с тем самым многосуставчатым мохнатым существом. «С ума схожу», — подумал он, чувствуя, что сердце в груди не бьется, а дрожит.

— Странно у вас как-то, — сказал он, поражаясь своей искательной интонации.

— Ничего странного. Все идет согласно сложившимся обстоятельствам. Пожар — лей воду, потоп — строй лодку. Я тут полсотни лет, и разные обстоятельства случались, но личная жизнь моя идет неизменно, если, конечно, не считать мелких нюансов. А все потому, что по обстоятельствам живу и выше возможностей своих прыгнуть не пытаюсь. Семен, куда запропастился?! — закричал сторож так, что дрожащее сердце Аверина дернулось и рассыпалось на сотню кусков. — Я его теперь за огурцами послал и фонарик отдал, а то наберет в темноте какой-нибудь дряни. Он помидоры незрелые принес.

— Я между дверями лампу опрокинул, — сказал Аверин. — А Семен и эти... Еврипид и Диплодок Иваныч, тоже сторожат?

Вохромеев хмыкнул.

— Еврипид и Диплодок Иваныч лечатся. Трудотерапия называется. Разве не видно, что они того?

— Видно... — Аверин смешался. — Но если они того, то лечиться им надо в другом месте.

— Так это как раз и есть другое место, то есть то самое. То самое место для тех, кто того. Официально называется — психоневрологический дом-интернат для лиц престарелого возраста. Еврипид — это наш контингент, а Диплодок Иваныч как бы прикомандированный от родственного учреждения общего профиля. Ну там, если тяжелые работы какие, и как санитар хорош. Он теперь тоже вроде наш контингент.

— Так если есть контингент, то и обслуживающий персонал должен быть, — сказал Аверин с надеждой, хотя понимал уже: что-то здесь не складывается.

— Месяца два, как всех на новое место перевезли. Только ликвидационная комиссия осталась. Семен! — закричал Вохромеев снова.

— Значит, все-таки кто-то остался? — обрадовался Аверин.

— Мы и остались, мы и есть ликвидационная комиссия. Я сторожу, Семка и Диплодок при мне, а Еврипид за теплицей следит. Не бросать же почем зря огурчики-помидорчики. Когда контингент перевозили, предполагалось, что дозреет урожай и заберут Еврипида с Диплодоком, а теперь уж поздно, коли туман упал и вода поднимается.

— Не навсегда же.

— Оно, конечно, не навсегда. Ничего вечного не бывает. Я, считай, всю жизнь сторожу, а увезли бы Еврипида и Диплодока Иваныча, и стал бы я безработным, ибо не было бы подле меня братьев моих, коим я был бы сторожем. Спасибо — вода подоспела. А ведь кого только не сторожил, что только не сторожил! Семен! Где ты, черт тебя побери!

— Не оценили, выходит, — сказал Аверин; темнота спрятала от Вохромеева его насмешливую улыбку. Он пришел в себя и уже забыл о мохнатом существе.

— И не могли оценить! Какое счастье, что не оценили! — ответил Вохромеев. — А то ведь...

Но он не договорил. Заскрипело, и по глазам, свыкшимся с темнотой, ударил луч фонарика. Аверин загородился ладонью и сквозь растопыренные пальцы увидел Семена, который, обеими руками прижимая к груди охапку длинных кривых огурцов, светил фонариком и пытался ногой закрыть дверь — ту самую, что Аверин не сумел найти. Все объяснилось до сметного просто: на двери висела доска почета и, чтобы открыть проход, нужно было потянуть за ее край.