Чтение онлайн

На четыреста пятьдесят седьмом шаге поперек дороги возникла преграда. Аверин, глядевший под ноги, поздно увидел ее и метнулся назад и вправо — ему показалось, что какой-то механизм надвигается и вот-вот подомнет его. Он упал, не сохранив равновесие, на одно колено и остался так, ожидая, что неведомый механизм проедет мимо. Все случилось так быстро, что он не успел дать знать о себе криком.

Но он ошибся: размытый по краям прямоугольник, перегородивший дорогу, стоял на месте. Аверин подошел ближе. В другое время он, наверное, рассмеялся бы — бетонка упиралась в двустворчатые покрытые листами жести ворота, по обе стороны которых тянулся высокий каменный забор с вычурными, похожими на маленькие ростры, украшениями. На уровне глаз в воротах была квадратная, проделанная автогеном дыра. Аверин заглянул в нее, будто надеялся увидеть по ту сторону ворот солнечный день, но ничего, конечно, не увидел, а точнее — увидел ничего. Он налег на ворота: левая створка застонала и немного сдвинулась, освобождая проход.

Аверин протиснулся в него и вскоре выяснил, что бетонка кончается за воротами сравнительно небольшой площадкой, от которой веером расходятся несколько дорожек, посыпанных кирпичной крошкой. Он выбрал крайнюю слева, уперся в глухую стену какого-то строения и пошел вдоль нее — стена оказалась значительно длиннее, чем он ожидал. За поворотом, на торцевой части здания, обнаружилась дверь, крест-накрест заколоченная досками. Аверин обошел дом по периметру, неловко перескакивая через лужи, натекшие у стен, но больше ничего интересного не приметил и свернул с дорожки на грязный подмокший снег. Почти сразу он набрел на строение из широкого теса, тоже с заколоченной дверью, но, в отличие от первого, с окнами, закрытыми ставнями; попробовал крюки на ставнях, но они, скрепленные ржавчиной, сидели прочно. От двери вела дорожка. Аверин пошел по ней, но тут же остановился в изумлении. Он ясно увидел в разрыве тумана...

— Эй! — закричал он радостно. — Эй, сударыня!

Ответа не последовало. Аверин бодро соскочил с дорожки, словно не было ни долгого пути, ни боли в ноге, и побежал, разбрызгивая талую воду, туда, где мелькнул не подлежащий сомнению силуэт. И в самом деле — на бетонном кубе посреди высохшего фонтана стояла женщина. Непропорционально длинными толстыми руками она придерживала на плече выкрашенный суриком сноп пшеницы, похожий на камышовую вязанку. Одна нога у женщины отсутствовала, вместо нее торчал кусок арматуры, но судя по довольному выражению лица это женщину ничуть не беспокоило.

Аверин опустился на бортик фонтана, упер лоб в ладони. Со злой иронией, словно все это не имело к нему никакого отношения, представил, что висит здесь, в тумане, захлестнув подтяжки вокруг снопа этой счастливой каменной бабы. Идея была неосуществима по весьма прозаической причине — он сроду не носил подтяжек.

Он просидел почти час, думая о ребенке, которого Надежда, не спросясь, решила родить. Ребенок находился где-то рядом и глядел из тумана укоряющими глазами — Аверин чуть ли не физически ощущал этот взгляд. Впору и вправду было залезть в петлю. В памяти всплыла читанная во вчерашней газете фраза: «В туманные дни в Лондоне возрастает число самоубийств...» Аверин поежился, словно воочию увидел развешанных на деревьях лондонских самоубийц. И тут же, оглядевшись, заметил заполнявшие туман тени, которые двигались, оставаясь на месте, как бы раскачиваясь, — и с трудом убедил себя, что это просто тени.

Он встал, отряхнулся. Темнело, и бессмысленно было терять последние светлые минуты на пустые страхи. Правда, когда он пошел по одной дорожке, что лучами шли от фонтана, тревога опять всколыхнулась в душе — померещилось, будто кто-то крадется следом, — но Аверин заставил себя не оборачиваться. Дорожка вела вниз и немного загибалась вправо, несколько раз се сменяли ступеньки, пока наконец под ногами не захлюпала вода. Пройдя немного вдоль кромки, приглядевшись, Аверин понял, что вышел к реке, разлившейся в необычайном зимнем половодье; уходящую под воду дорожку лизали маленькие волны, кое-где на берег выползли, подмяв собой прутики кустов, потемневшие куски льда.

Подниматься назад было куда труднее: ноги скользили, отяжелевшее от влаги пальто давило на плечи. Где-то рядом с дорожкой стекала талая вода. Этот звук был понятен и потому успокаивал. Аверин преодолел большую часть склона и свернул с дорожки на боковое ответвление, которое заметил, еще когда спускался. Двигаясь параллельно реке, он оказался среди деревьев — темнота накрыла его в один миг. Глаза вскоре привыкли, но идти все равно приходилось на ощупь. Он уже не надеялся встретить людей и шел по инерции, лишь потому, что еще оставались силы.

Над головой не посветлело, но Аверин по каким-то едва уловимым признакам понял, что дорожка вывела его на открытое место. Было, наверное, часов пять — не позднее. Он решил, что пройдет до конца дорожки и будет устраиваться на ночь — как угодно, пусть на дереве, — чтобы пережить и саму ночь, и туман, и нечто третье, что несомненно сопутствовало ему, хотя и не поддавалось четкому определению.

Дорожка кончилась ничем — просто перешла в скользкую и опасную в темноте тропинку. Аверин побрел назад, обнаружил поворот, как он решил, к фонтану, но наткнулся на стремительно текущий ручей и опять свернул, а через несколько шагов еще раз — впереди померещился обрыв. Покружив какое-то время, он совершенно потерял ориентировку и от этого еще больше засуетился: зачем-то полез вверх по склону, хватаясь за невидимые в темноте ветки, а когда выбрался на какую-то дорожку, побежал, будто дорожка могла сама исчезнуть и нужно было успеть воспользоваться ею. Лишь зацепившись обо что-то и упав на четвереньки, он заставил себя не спеша вытереть платком руки и пошел медленно, как бы успокаиваясь, но внутри у него все продолжало клокотать. «Найти бы пенек, посидеть...» — подумал он и тут же больно ударился коленом обо что-то твердое. Даже не удивился, поняв, что это обыкновенная садовая скамейка; произнес без интонации:

— Рояль в кустах...

Сил совсем не осталось. Аверин расстелил пальто, снял ботинки и лег, шевеля пальцами ног. Необъяснимый болезненный сон обрушился на него прежде, чем он успел вспомнить о чем-нибудь. Ему приснилось, будто он стоит в открытом поле и множество солнц восходит со всех сторон, чтобы слиться воедино в зените. Смотреть вверх нельзя, но Аверин все равно смотрит и видит, как гигантский нестерпимо яркий желток расползается по небесному куполу; он зажмуривается, но — поздно. Холодный свет опаляет ему брови, прожигает без боли веки, проникает в зрачки. Но самое страшное впереди, и он не выдерживает ожидания и кричит что есть мочи, заранее испытывая ужас от того, что неминуемо произойдет...

Аверин проснулся, кривя рот в беззвучном крикс. Над ним, наклонившись, стоял человек в дождевике с капюшоном и светил ему в лицо фонариком.

— Что? Кто вы? — произнес хрипло Аверин.

— Вохромеев я, сторож здешний, — немного окая, ответил человек и растянул улыбкой толстые щеки. — А сам ты, милай, кто будешь?

— Долгая история, — сказал Аверин, садясь на скамейке. — Но если коротко — заблудился в тумане.

— Значит, сам Бог послал, — кивнул Вохромеев. — А что история долгая — не беда. Нам спешить некуда, работы на сегодня закончены, можно и послушать. А то не рассказывай, если желания нет, прибереги для длинных дней-вечеров.

— Отчего же... расскажу. — Отвечая на улыбку сторожа, Аверин вылепил на своем лице некое ее подобие. — Мне бы обсушиться и переночевать, если можно.

— Так есть хочется, аж переночевать негде! — еще шире улыбнулся Вохромеев. — Не обижайся, это я шутю. И обсушиться, и переночевать, и каши рисовой с чаем дам. Назавтра будешь как огурчик.

— Спасибо, — поблагодарил Аверин, пытаясь нащупать озябшими ступнями ботинки.

— Благодарить после будешь, — сказал сторож и, увидев, что Аверин заглядывает под скамейку, спросил: — Потерял чего?