Уроки
Шрифт:
Презрительный взгляд Любарца неотступно стоял перед Тулько, когда он шел домой и даже за обеденным столом, когда аппетитно запахло жареным и вареным.
– Ива, - сказал Василий Михайлович, рассматривая еду на тарелках. Я... это... найдется у нас что-нибудь выпить?
Иванна Аркадьевна удивленно и подозрительно посмотрела на мужа, без слов взяла в буфете бутылку с коричневой жидкостью, рюмку. Поставила на стол, села напротив.
– Ну, рассказывай.
Василий Михайлович налил коньяку. Его рука дрожала, и этого было достаточно, чтобы еще тревожнее сжалось сердце жены.
– Ну?
– Подам я все-таки заявление, подам, Ива!
Пока Иванна Аркадьевна взвешивала сказанное, Тулько выпил, старательно процеживая коньяк сквозь зубы, откашлялся и приступил к закускам.
Наконец жена въедливо усмехнулась:
– Ты настойчивый!
– Ива! Я тебя очень прошу...
– Ты настойчив: вон как продвигаешься по служебной лестнице... не снизу вверх, а сверху вниз. - Она засмеялась, но в глазах было столько холода, столько холода...
Василий Михайлович ниже наклонился над столом.
– Оставь эти шутки, тем более что они не твои.
Такое заявление конечно же возмутило Иванну Аркадьевну.
– А чьи же они, если не секрет?
– Героев телепередачи "Тринадцать стульев". Разве нет? - Василий Михайлович миролюбиво взглянул в глаза жене, но они ничего доброго ему не обещали.
– Вот как! Если уж на то пошло, то ты - один из героев этой передачи! Пан Беспальчик!
Вскоре страсти за столом утихли. И потому, что Василий Михайлович немного отступил, и потому, что они оба просто устали.
– То, что медленно скатываюсь, как ты сказала, вниз, - заявил под конец Василий Михайлович, - закономерное явление... Я, Ива, много думал, это не так просто... Жизнь идет вперед, а мы стареем и часто не поспеваем за ней. Возьми Фока... Да что там говорить!
И все-таки последнее слово было за Иванной Аркадьевной:
– Это хорошо бы прозвучало на партсобрании, а не в перепалке с женой!..
После вкусного обеда Василий Михайлович пошел в сад. Он любил посидеть в саду с сигаретой в руке. Дымок от сигареты струился вверх, приятно щекотал ноздри, яблоки вразброс валялись на траве - надо будет взять ведерко и собрать, деревья распростерли ветви над землей. Дух вольности и покоя господствовал здесь круглосуточно, и в нем хорошо отдыхалось после напряженного дня.
Тулько сидел в саду, мирно дымилась сигарета в руке, и тут ему принесли весть - можно сказать, самую страшную в его директорской биографии. Вначале он услышал какие-то крики возле дома. Насторожился, прислушался. Узнал голос Ирины Николаевны, но слов не мог разобрать. Потом увидел жену. Она выбежала из-за угла дома, белая, как папиросная бумага:
– Вася!.. Беда!.. Твои школьники...
Эти слова она, казалось, не выкрикнула, а прошептала.
За ней стояла опухшая от слез Ирина Николаевна:
– Ой, Василий Михайлович, ой, горе! Деркач и Важко... насмерть. Украли машину и перевернулись...
Василий Михайлович, наверное, должен был подняться, пойти навстречу женщинам, как-то высказать свое отношение к трагическому происшествию, успокоить жену и Ирину Николаевну. Но он сидел, словно пронзенный током, и только губы его шевелились:
– Украли, украли...
РОМАН
– Меня просто бесит эта Липинская! - высказывал Роману свое возмущение Левко Нежный после заседания комитета.
Они бежали по ступенькам - Роман впереди, Левко за ним.
– "Это раз, это два, это три..." Не могу! А ты молодец! В самом деле было бы неплохо, если бы мне вместе с аттестатом вручили свидетельство сатураторщика. Почему они сразу об этом не подумали? В колхозе - дело другое, там давай механизаторов, там - поле. А у нас - сахарный завод, и родители наши - сахаровары. - Левко замолчал, взял Романа за локоть. - Не грусти, друг. Выговор, подумаешь... Деловые люди всегда в выговорах, как облепиха в ягодах...
– Да нет, откуда ты взял... Ерунда.
В школе тихо, прохладно. Пол недавно вымыли, он еще не высох как следует. От стен, от дверей веяло грустью. На улице тоже, хотя и светило солнце, звенела затаенная грусть, ведь осень уже наступила, а за ней вот-вот заявится и зима... Роман слушал Левко невнимательно. Он согласно кивал, а сам думал, как бы избавиться от говорливого товарища. Ему хотелось закрыть глаза и посидеть одному где-нибудь в уголке. И чтобы было тихо. Совсем тихо. Надоели разговоры, вздохи, смех... Все надоело. Не нужно Роману даже тайн, которые так старательно прячут взрослые. Не нужно ему знать, отчего умер его отец, почему на второй же день Митька подружился с человеком, который его глубоко оскорбил. Пусть они носят свои тайны при себе, пусть тешатся ими днем, а ночью кладут под подушку: может, приснятся. Роману все равно. Он хочет тишины, покоя. Суета стала его обессиливать, нервировать.
"Перейдем двор и - гуд бай, товарищ дорогой. Тебе направо, мне налево", - подумал Роман.
Выйдя из школы, они увидели во дворе толпу ребят. Над головами торчали лопаты, поблескивали на солнце острые лезвия.
– Это же наши! - выкрикнул Левко. - Ну, Валька, молодец!
От толпившихся ребят отделилась Валя Дашкевич, староста класса. Вначале Роман ее не узнал. Голова Вали была по-старомодному повязана белой косынкой, на плечах - старенькая и большая (наверно, матери) кофта, на ногах - черные резиновые сапоги.
– Левко, вот и мы! Веди, приказывай... - Дашкевич весело засмеялась.
– Я? - удивился Левко. - Почему я? Он будет руководить, - и показал на Романа.
– Как же он будет руководить, если он сердитый такой? - засмеялась Тоська, прозванная в классе Злючкой. Она подошла ближе: - Что, мальчик, попало на орехи?
– Попало! - встал между ними Левко. - А тебе только дай язык поострить. Вот так, с кондачка...
Тоська удивленно подняла брови, серьезно спросила:
– А что такое, Левко?