Варламов
Шрифт:
слова восхищения Варламовым в роли Варравина (их приво¬
дит К. Рудницкий в монографии «А. В. Сухово-Кобылин»).
Играл Варравина и на первом представлении «Отжившего
времени» на Александрийской сцене в 1882 году, и во второй
постановке 1892 года, и в дальнейших возобновлениях — уже под
названием «Дело». С годами вступали в спектакль новые испол¬
нители ролей. Не сменялись только Варламов и Давыдов.
VII
Странные сложились отношения между двумя александрин-
скими знаменитостями — Варламовым и Давыдовым. Сердечные
друзья и постоянные соперники. Жили в мире и добром согласии,
но работали с вечной оглядкой друг на друга.
Артист младшего поколения Б. А. Горин-Горяинов рассказы¬
вает (в книге «Кулисы»):
«Однажды я сидел за кулисами с Варламовым. Мимо прошел
А. Н. Лаврентьев, бывший в то время управляющим труппой.
Константин Александрович подзывает его:
— Андрюшечка! Так никак не хочешь освободить меня от
этой роли?
— Нет, уж играйте. Это нужно для дела. Кроме вас никто
так сыграть не сумеет. С вашим талантом...
— С талантом, с талантом... А главную роль Давыдов играет,
а не я!
— Так та вам не подходит, а эту вы сыграете так, что она
будет главной.
— Ну, что с тобой поделаешь, ладно. Только беру с тебя
слово: сделай так, чтобы Володя меня не переиграл».
И каждый раз одно и то же. Получая роль в новом спектакле,
если рядом должен был играть Давыдов, начинал ворчать:
— Ох боюсь, переиграет меня Володя...
И Давыдов:
— Опять тягаться с Костей? Повалит ведь он меня!
Слова эти (или подобные им) приводятся решительно во всех
воспоминаниях и о Варламове, и о Давыдове. Стало быть, гово-
рены были не раз.
И во всех воспоминаниях — другие, более примечательные
слова:
— Если бы я был так же талантлив, как Варламов, великим
был бы артистом, — говорил Давыдов.
— Если бы я был так умен, как Давыдов, то я бы... — говорил
Варламов.
Иногда эти речения вкладывают в прямой разговор между
Варламовым и Давыдовым.
«Бывало, вздыхая, Варламов говорил:
— Эх, Володя, Володя! Будь у меня твоя голова, что бы я
натворил...
А Давыдов отвечал:
— Эх, Костя, Костя! Мне бы твой талант... Вот бы я играл!»
Какие были актеры! Какие разные и равные!
Редко в чем сходились, но всегда ходили в одной упряжке,
помогая друг другу и ничем не поступаясь, любя друг друга
и ревнуя к ролям.
— Что ж это, он—Городничего, а я Осина? Он Фамусова,
а я Горича или того хуже — бессловесного князя Тугоуховского?
Это — справедливость? — ворчал Варламов.
Но в сцене бала у Фамусова, в бессловесной роли князя Ту¬
гоуховского, хоть на минуту становился главным лицом. И вдруг
оказывалось, что и сей князь бывал когда-то Фамусовым да по¬
хлеще Фамусова!
Давыдов говорил шутя:
— Верно, мы с ним разные, но не скажешь, что он — Иван,
а я — Степан: не сходятся Иван со Степаном. Но можно сказать:
он — Борис, я — Глеб, или он — Козьма, я — Демьян. Есть такие
двойные иконы, даже церкви: Борисоглебские, Козьмадемьянов-
ские. Эти — иеразлучимы... Так и мы с Варламовым.
И не удивительно: кто бы ни писал о Варламове, волей-нево¬
лей сравнит его с Давыдовым; кто бы ни писал о Давыдове — не
обойдется без имени Варламова. Словно искусство этих двух ве¬
ликих актеров — чудесной чеканки монета, которую обязательно
нужно рассмотреть с обеих сторон. Или разнотравье одного и того
же луга?
«Давыдов и Варламов — явления исключительные. Подобные
таланты рождаются раз в столетие, — пишет Ю. М. Юрьев в своих
«Записках». — Но, боже мой, как они противоположны друг другу.
Ничего общего ни по своей внутренней сущности, ни по свойству
своего дарования. Различны подходы к творчеству. Каждый из
них отталкивается от своей индивидуальности, ничем не напо¬
минавшей индивидуальности другого.
Громадный талант Давыдова не обладал такой стихийностью,
которая была у Варламова. В Давыдове было все мягче и, я бы
сказал, сдержаннее, корректнее. Творчество Давыдова выливалось
в более определенные и вполне законченные формы. Такт, чувство
меры — отличительная черта исполнения этого артиста. Его речь
четкая, будто каллиграфическая, как бы характеризовалась мно¬
гообразием «шрифтов». Фразы тщательно отделаны, как бы от¬
шлифованы. Все подчиняется воле художника. Но той яркой
самобытности, какая была у Варламова, — не наблюдалось.
Варламов поражал своей оригинальностью, Давыдов — преем¬
ственностью традиций... А между тем, когда они сходились вместе
и вели диалог, никакого разногласия не получалось, наоборот,
возникала полная гармония. Исполнение как бы сливалось в
одно целое, и смотреть и слушать их вместе было наслажде¬