Чтение онлайн

— Нет! Пока еще… Но ключи от квартиры, где деньги лежат, в наших руках, господа! И эти руки уже не дрожат…

Начальство улетело на родину, пребывая в полной растерянности и нешуточно опасаясь, не придется ли им нести ответственность за «невозвращенку».

Боже милосердный, какое это было облегчение — остаться одной!.. Пройтись по улицам, не спеша и не водя руками по сторонам: вот недорогая закусочная, открывается в восемь утра… вот здесь можно обменять валюту… вот магазин недорогой одежды… вот лавочка всякой всячины для покупки дешевых ярких подарков…

— Вот музей Истории Ла-Скала. И у меня еще есть время…

Консерваторию он воспринимал как первую ступень лестницы, ведшей к свету театральной рампы. Учеба давалась легко. Он не имел проблем ни с наркотиками, ни с алкоголем, ни с излишним весом или юношеским акне, и быструю и легкую карьеру ему пророчили еще с первого курса. На четвертом он в числе некоторых других попал в поле зрения «охотников за головами» — из филармонии и из Королевской Оперы. Никто не сомневался даже, что его пригласят в Оперу по окончании курса, так и случилось. Сам он воспринимал это все как естесственный ход развития событий, который, безусловно, радовал, но все же это оставалось для него нормой — легкая учеба, отсутствие каких бы то ни было крупных проблем, необременительные флирты и недолгие отношения, которые девушки прекращали первыми, с досадой утверждая, что он — зануда. Так же удачей было то, что флирты и мимолетные романы случались за пределами консерватории, с девушками, с которыми не приходилось встречаться часто или даже ежедневно в залах, коридорах и аудиториях. Возможно, с «подругой по духу», студенткой того же учебного заведения, то есть человеком из того же мира, что и он сам, отношения складывались бы лучше, но в таком случае и рвать эти отношения было бы труднее. К тому же знакомые ровесники и ровесницы дружно считали его симпатичным, умненьким, одаренным (это уж без сомнений, но в этом коллективе все были одаренными), порядочным — и скучноватым. Он не охотился на девушек — они ловились сами, привлеченные внешностью, почти гарантированной успешной карьерой, романтикой старинного дома и старой машины… Отец отдал ему их старую машину, купив себе новую. Но это никого не удивляло, автомобили были почти у всех, и не обязательно старые, другое дело, что непринято приезжать на учебу на своей машине. На пикники и вылазки, поездки в другой город — да, хотя ему не особенно нравилось ездить. Конечно, поехать куда-нибудь с девушкой — это было здорово. Но… Всем им почему-то хотелось вести какой-то беспокойный образ жизни, при этом главным агрументом выдвигалась молодость и свобода, как будто двадцать лет просто обязывают человека носиться по свету. Он не практиковал экстремальные виды спорта. Ему не нравилось носиться на машине по ночным автострадам. Он не хотел ехать на каникулы в Кению или в Тайланд. Одной, показавшейся ему непохожей на других, он предложил поехать в Лапландию — она взглянула на него, как на больного. Предложение посмотреть фьюорды северной Норвегии вызвало замешательство в глазах и неловкие поиски причины, не позволяющей принять предложение. Дом же, до сих пор не имеющий отопления, кроме старого камина и передвижного электрического обогревателя, в первое посещение вызывал восторг, если посещение происходило в теплое время года, а если это случалось зимой, то восторг длился не более часа — потом девушка начинала замерзать и недоумевать, почему он не хочет провести отопление и как вообще можно жить в таких условиях. Но все имеет свои положительные стороны — отношения прекращались, и не было больно. Было даже чувство некоторого облегчения. Бурный роман и болезненный разрыв внесли бы сумятицу и выбили бы из равновесия. Он не забыл, что те два случая, когда оказывался выбит из равновесия, имели последствия весьма печальные. Не забыл, но старался не вспоминать.

После выпуска Королевская Опера пригласила его в хор. Вскоре предложили дублерство во втором составе и он начал репетиции партии…… в «Лоэнгрине». Его проверяли, к нему присматривались, и перспективы были самые многообещающие. Каждому руководителю приятно оказаться первооткрывателем новой здезды и, если не открыто, то хотя бы полунамеками заявлять потом: «Это я его(ее) разглядел и вырастил!..»

Прошлое напомнило о себе малиновой гривой и узкой одеждой, когда он менее всего этого ждал — Рыжая, которой он лица-то почти уже не помнил, возникла на улице, словно вынырнув из-под асфальта. Была осень, листопад шуршал под ногами в тихий и солнечный день «бабьего лета», как тогда, когда они были школьниками и он шел к бабушке в больницу, а она увязалась с ним, и начался этот затянувшийся кошмар. Зачем была ей нужна эта игра? Он не понял этого тогда, не понял во второй раз, и теперь, когда она стояла прямо у него на пути и улыбалась призывной и одновременно невинной улыбкой, он опять этого не понимал. Ей не были нужны ни долговременные, ни мимолетные отношения с ним — никакие, ни даже на одну ночь, это было яснее ясного, иначе эти отношения давно бы состоялись, но тогда зачем все это? Что за игра?! Ставка? Ставка в споре? Каком? На что? В чьем дурацком и преступном споре его сделали ставкой? Очевиднейшим образом, ставка была не на провоцирование близости, потому что она же сама каждый раз уходила, не доведя отношений до кульминации, тогда на что?!

Он узнал ее только потому, что она стояла посреди тротуара и люди обходили ее — неподвижная фигура среди движущегося потока привлекла внимание. Она стала еще ярче, хотя прошлый раз ему показалось, что ярче некуда, но вышло, что есть куда. Короткий блестящий плащ, туго перетянутый в талии широким поясом, спутанная красная грива, ноги танцовщицы… Первым порывом было развернуться и пойти в противоположную сторону, но, как бабочка на огонек, он дошел и остановился.

— Привет, — услышал. — Давно не виделись.

Она улыбалась. Тогда он подумал, что у него не осталось для нее имени, что он слишком часто повторял его когда-то и он истерлось, и осталось только прозвище, не очень-то и замысловатое. Он почти ненавидел ее, но развернуться и уйти не смог. Сказал:

— Да.

Она засмеялась. Она всегда легко смеялась, словно ей нужен был только повод для смеха, а смеяться одной на людной улице делового центра выглядело бы странно.

— Как дела?

— Хорошо.

— Хорошо? Работаешь?

— Да.

— Где?

— В театре.

— О!.. Не хочешь со мной разговаривать?

— Нет.

— А пригласить куда-нибудь?

— Зачем?

— Ой, какой ты стал неприветливый! Ну, выпить что-нибудь, поговорить.

— Не о чем разговаривать. Прощай.

Как во сне — ему казалось даже, что он двигается, как в замедленном кадре — обошел ее и пошел дальше по улице, стискивая зубы и говоря себе, что ни в коем случае нельзя оглядываться, что Рыжая все еще стоит там и ждет этого момента, чтобы он оглянулся, что она — как Медуза-Горгона, и красные кудри ее — это змеи и, стоит лишь встретиться с ней взглядом — превратит в камень или испепелит на месте. Если она окликнет — не останавливаться, а если догонит — это окажется не так страшно, не так сложно — значит, она слабее… Она не окликнула, не догнала, он дошел до угла и свернул, хотя надо было идти дальше, и вздохнул с облегчением, наивно полагая, что вырвался из порочного круга.

Через несколько дней «бабье лето» кончилось и зачастили дожди. В тот субботний вечер он не был занят в спектакле и не пошел в театр. Противная стояла погода, из тех, когда хорошо сидеть дома. Он так и делал — топил камин и размышлял, что стоит, пожалуй, действительно провести отопление, чтобы дальние комнаты не отсыревали по углам, потому что топить все три камина ему некогда, и что этот дом он не бросит никогда, и та, что не захочет жить с ним в этом доме, не будет жить с ним нигде. По крайней мере, если не изъявит желания жить в этом доме. Этот дом был для него родовым гнездом, фамильным замком, крепостью, которую должно поддерживать в хорошем состоянии и при необходимости оборонять от врага, но не в коем случае не продавать и не бросать по той лишь причине, что купили другой дворец, где потолки выше и комнаты теплее. Он понимал, что эти его идеи смешны и наивны, и что вряд ли кто-то его поймет, но… но каждый раз возвращался к тому же: «Это мой дом. Я не уйду отсюда.»

И тогда раздался звонок в дверь. Это было удивительно и странно: он никого не ждал и никто никогда не приходил без предупреждения, тем более в такой уже достататочно поздний час.

Рыжая стояла на пороге — мокрая, как мышь, даже красные кудри, казалось, распрямились. Она не выглядела уверенной в своей красоте и силе львицей, Медузой-Горгоной, наоборот — вид у нее был какой-то даже слегка жалкий, и смотрела виновато.

— Извини, — залепетала. — Я знаю, что не должна была… Но у меня заглохла машина… Тут, недалеко. А здесь нигде нет общественных телефонов. Я вспомнила про тебя… Мне только позвонить…

— Ведь ты врешь, — сказал он, все еще не двигаясь. — Автомат через дорогу.

— Он не принимает карточку. А мелочи у меня нет. Мобильник я уронила в лужу…

Можно было бы выйти под дождь и проверить, правду говорит или врет. Но он отошел в сторону, пропуская ее:

— Ну да, у тебя все на карточках…

Потом, спустя месяцы, он подумает, что Рыжая, наверное, могла бы стать артисткой: она безупречно сыграла роль. Долго тыкала пальцем в кнопки телефона, словно руки замерзли так, что не слушаются. Потом наконец дозвонилась до аварийной службы. За эти несколько минут с нее натекла на пол небольшая лужа. Она приоткрыла дверь, сняла туфли и выплеснула из них за порог воду. Мокрые ноги с трудом втискивались в мокрые туфли. Ее было почти жаль. Нельзя было допускать этой мысли, надо было продолжать ненавидеть ее, и он понимал, что если сейчас предложит ей переодеться в спортивный костюм, то кончится тем, чем кончается в кино, и Рыжая уйдет утром, а потом будет делать вид, что ничего не случилось… но он подумал: «Вот ведь дура несчастная, еще простудится…», и принес ей чистое полотенце:

— На, утрись. Выглядишь ужасно.

Та и правда скукожилась в углу прихожей, неловко вытирая волосы и одежду, избегала встречаться с ним взглядом, словно и правда чувствовала себя виноватой.

Он только тогда понял, что застыл, глядя на нее, когда очнулся от этого оцепенения, словно ангел-хранитель вздохнул над ухом, и первой мыслью было: «А что она вообще делает на этой улице? Отсюда далеко до центра, далеко вообще до всего…Откуда и куда она едет?»

Подошел к телефону и набрал код проверки последнего набранного номера. На дисплее высветился номер телефона его родителей, которым звонил на днях. Положил трубку и повернулся к ней: