Чтение онлайн

– Прошу простить меня, уважаемый Матвей, – медленно сказала она с явным акцентом, – у меня маленькое несчастье. Совсем пропал звук у телевизора. Я думала, что я оглохла, но потом включила радио и все хорошо услышала. Значит, пропал звук у телевизора. Вы не могли бы посмотреть этот аппарат? Может быть, еще возможно вернуть ему звук?

– Да бога ради, разумеется, сейчас посмотрю, – охотно откликнулся Матвей.

– Я вам чрезвычайно благодарна, – говорила старуха по пути к дому. – Знаете, я еще не очень старая женщина, мне семьдесят семь лет, и я все могу сама. Я и читать могу, но у меня стали быстро уставать глаза, и я почти перестала выписывать газеты. Но я привыкла быть в курсе всех дел жизни, и я смотрю телевизор – от него мои глаза не устают. Но пропал звук! Прекрасное изображение, а звука совсем нет.

– Звук, Ядвига Витольдовна, не самое страшное, авось починим.

– Я буду так чрезвычайно благодарна вам, уважаемый Матвей.

Дело и вправду оказалось пустяковое – от старости телевизор совсем разболтался и требовал просто капитальной чистки. Матвей сбегал домой, натащил кучу деталей, и уже через час старуха благодарила его:

– Вы замечательный мастер, уважаемый Матвей! Ведь не только появился прекрасный звук, но и изображение намного лучше стало! Я напою вас чаем!

Он присел к столу и огляделся. Ядвига жила чисто и скромно: этажерка с десятком книг, старенький, но еще крепкий платяной шкаф, маленькое уютное кресло у телевизора, короткая кровать, застеленная клетчатым пледом, рядом – столик с шитьем…

Матвей провел взглядом по шитью – и вдруг вернулся, пригляделся. А потом даже встал, чтобы удостовериться: да, действительно, на столике были сложены детские платьица, штанишки, рубашечки, а одна распашонка лежала раскроенная, но еще не сшитая. Матвей улыбнулся: подрабатывает старушка, что ли?

Она как раз вошла в комнату с чайником в руках.

– Мы будем пить чай и смотреть телевизор, уважаемый Матвей! И нам все будет слышно!

– Ядвига Витольдовна, – сказал он, – у вас внуки есть?

– О нет, нет! – покачала она головой. – Я совсем одна, совсем. – Она виновато улыбнулась и осторожно поставила чайник на подставку.

– А это? Хобби? – с шутливой каверзностью спросил Матвей, указывая на детские вещички.

– О, это в воду, в воду. – И она опять как-то неловко улыбнулась – то ли жалобно, то ли просительно.

– Куда, простите? – не понял Матвей.

– Это поплывет по реке, далеко-далеко… Садитесь, я налью вам чаю. Он свежей заварки и чудно пахнет.

«Не дай мне бог сойти с ума», – подумал пушкинской строкой ошарашенный Матвей.

Ядвига Витольдовна налила ему чаю, придвинула крохотную сахарницу и еще меньшее блюдечко.

– Берите сахар, уважаемый Матвей, – сказала чинно и сама отхлебнула.

– О, вполне удачно, вполне! А варенье у меня, конечно, свое – вишневое, крыжовенное, малиновое, смородиновое… – Она указала на четыре одинаковые хрустальные вазочки с вареньем и без паузы продолжила: – Я была первой красавицей Варшавы…

«Бедняга», – подумал Матвей.

– Разумеется, сейчас в это трудно поверить, но это было так. В 28-м году я танцевала с Дзядеком! Ну – с Пилсудским, все его звали Дзядек, по-польски – дедушка, и честно признаться, он был прелесть! В конце зимы на балу в Вилянуве он сам пригласил меня, и вся Варшава смотрела на нас. Он, конечно, был реакционер, но тогда я этого не понимала. Я помню ту зиму, ту весну – вокруг только и разговоры про будущие выборы в сейм, а у меня голова шла кругом от поклонников и кавалеров. Из высшего общества, разумеется… Мой отец был… Впрочем, теперь это не так важно… – Она чопорно отхлебнула чай, вновь довольно покивала. – А потом я вышла замуж. Если честно признаться – не вышла, а убежала. Отец был против того, чтобы я выходила за небогатого и неродовитого студента. Да мало этого – еще и коммуниста! Скандал. Но я все-таки вышла замуж, потому что очень любила Збигнева. А потом мы оказались в Москве – Збигнев стал работать в Коминтерне. И все было чудесно. Родилась Басенька, потом – Янек. Мы жили… О, это был кусочек настоящего счастья… До мая 38-го года, до всей этой ужасной истории…

Она помолчала. Матвей слушал настороженно.

– Вы знаете? – вдруг строго спросила она.

– Нет, нет, ничего не знаю, – поспешил он ответить.

– В мае 38-го года Коминтерн распустил Коммунистическую партию Польши по ложному подозрению в измене ее руководства. Это был страшный удар… Ваш отвратительный маньяк Сталин нанес страшный удар польским патриотам… Впрочем, я не хочу об этом говорить, история уже осудила его. А мы со Збигневом и детьми вскоре оказались в Белоруссии. С сентября 39-го он работал в западных районах… А потом началась война. Збигнев сразу ушел в войска, мы с детьми должны были эвакуироваться, но не успели. С Басенькой и Янеком я убежала в деревню, к знакомым. Пришли немцы, но мы были там свои, нас, конечно, никто не выдал. И так – до апреля 42-го года… до второго апреля… Они согнали детей со всех окрестных сел, много-много ребят, они приходили в дома и выгоняли только детей, их было несколько сотен – и совсем малышей, и ребят постарше. Они повели их к реке, она называется Свольно. Снег еще не сошел, и на реке был лед, тонкий, весь в полыньях. Они сталкивали их в воду, а в тех, кто мог плыть, стреляли из автоматов. Многие матери бросились за детьми в воду, я бы тоже бросилась, но в толпе я потеряла Басеньку и Янека, я их вначале видела, Басенька держала Янека за руку и, как большая, гладила… вот так, по голове, – Ядвига Витольдовна провела рукой в полуметре от пола. – Басеньке было уже шесть, а Янеку – только четыре. А потом они пропали в этой толпе, я кричала, кричала, но вокруг все кричали, мы не знали, куда их ведут, мы думали, их будут угонять в Германию, а на Басеньке были тонкие осенние сапожки, я думала, ей будет холодно, а у Янека были такие маленькие валеночки… Они все утонули, уважаемый Матвей, только шапочки остались на воде и уплыли далеко-далеко… Я не знала, что в то время Збигнев был уже неживой… Потом меня угнали в Германию… Ну, я не хочу говорить об этом… И после, здесь, в России… нет, не хочу… А после войны я приехала туда, к Свольно. Я встретила многих своих соседок, у них тоже не было деток. И мы решили отмечать их память. К каждой годовщине мы шьем для них платьица, рубашечки и второго апреля опускаем туда, в реку… Каждый год я ездила туда, а теперь вот уже три года ездить не могу. Но я посылаю все, что шью, по почте моей дорогой соседке Люции Казимировне. У нее было трое деток – Марысе было уже двенадцать, она была красивая серьезная девочка с большой косой, Витеку было восемь, и он очень мило дружил с Басенькой, мы с Люцией Казимировной даже шутили, что поженим их когда-нибудь, а Збышеку было только пять, он был ужасно смешливый, я с утра до вечера слышала его смех… Вот сейчас закончу распашонку для Янека, она простая, но теплая. А потом я придумала: я по телевизору видела, как танцевали девочки из школьного ансамбля, а у них были чудесные платьица, очень нарядные – здесь оборочки, здесь маленький вырез и такие пышные рукавчики. Я все хорошо разглядела и теперь сошью такое Басеньке… Пейте чай, уважаемый Матвей, – она указала на варенье. – Пожалуйста, не обижайте меня.

Матвей вспомнил о чае и залпом выпил всю чашку – горло пересохло.

– Я налью еще, – улыбнулась Ядвига Витольдокна.

Они долго сидели молча. Наконец старуха тихо сказала:

– А теперь, уважаемый Матвей, расскажите, что случилось у вас. Я так понимаю, что эта милая девушка вас покинула? Я давно ее не вижу.

– Да что теперь говорить, – пробормотал Матвей растерянно.

– Надо, надо говорить. Было бы кому слушать. А я готова слушать вас долго. Я терпеливая и всему знаю цену, поверьте.

– Я верю вам, Ядвига Витольдовна, – вдруг вырвалось у Матвея.

И он рассказывал до темноты.

– Да ты никак не поднялся еще? – с удивлением и укором сказал дядя Коля, когда в восемь утра заспанный Матвей под лай Карата открыл дверь.

Дядя Коля был трезв и чист, серьезен и даже немного торжествен – так показалось Матвею, когда он пропускал его в дом. Гость по-хозяйски уселся за столом, зачем-то постучал по полу, будто пробуя его крепким сапогом.

– Седай, – пригласил Матвея. – И слухай, дело серьезное.

Поскольку все действительно серьезные дела для Матвея миновали, он не торопясь ополоснул лицо из рукомойника, отпустил Карата побегать, поставил на плиту чайник и только после этого сел напротив дяди Коли. Тот ждал со значительным видом. Матвей закурил.

– Ну, дядь Коль, давай, чего у тебя стряслось с утра пораньше?

– Вот сам и рассуди, – начал он вдруг горячо, – место у нас глухое, народу, считай, нет никого. Зимой, конечно. Так?

– Ну, так, так, – улыбнулся Матвей.

– Руки у тебя с головой, то есть, значит, по технической части ты соображаешь. Теперь смотри сам – обстановка напряженная, не ровен час – жахнет, и поминай как звали.

– Это ты о чем?

– О положении в мире, – весомо сказал дядя Коля.

Матвей засмеялся.

– Ты чего, дядь Коль, предлагаешь над нашей Березовкой систему противоракетной обороны соорудить?

– Не шуткуй, – строго оборвал его дядя Коля. – Ты вникни, а там уж посмеемся. От напряженной обстановки – общее расстройство нервов. Как говорится, ни сна, ни отдыха. Опять же – пенсия. Восемьдесят шесть рублев – не разбежишься. У тебя побольше, но тоже через край-то не переливается…

– Мне хватает…