Чтение онлайн

– Вот что, гости дорогие, – с угрозой сказал Матвей. – Пока я не получу адреса Милы, я вам не скажу ни слова. Хотите разговора – давайте адрес, а не хотите… вот бог – а вот порог.

Никич по-старчески тяжко вздохнул.

– Ох, Матвей Иванович, голубчик. Полно нам комедию-то ломать. Ведь уйди мы сейчас, так пороги-то вы у нас обивать будете, все принесете, что просим. Только зачем нам эта игра? Вы уж извините, мы вас не знали, опасались, конечно, – что за человек? А вы человек разумный, не маньяк – это видно. Только очень недоверчивый человек, скрытный. Но мы вам не враги, а союзники, помощники. И не беспокойтесь – ни славы, ни приоритета мы у вас не отнимем, что ваше – то ваше. Тут я вам слово даю, а я давно уже не вру, с 54-го года греха на душу не брал. Ну а Людмила Алексеевна ваша в 4-й психиатрической больнице…

– Что с ней?!

– Утешить не могу, голубчик. Очень она плоха. Душевное расстройство, мягко сказал старик. – Очень сильное. Так что не такой уж пшик ваши опыты, верно? Или они ни при чем?

Матвей молчал долго. Закурил еще. Гости не торопили.

– Это случилось с Милой, – сказал он наконец, – после того, как она увидела себя через семнадцать с половиной лет. Это было страшно – уродливое, безумное лицо… Я бы никогда не позволил ей подойти к Машине, но вышло так, что я сначала попробовал на себе – и ни черта не вышло. Я думал, что опыт мой не удался, что не сработала Машина, и тогда позволил Миле… ну, побаловаться, что ли…

– Разрешите посмотреть Машину? – осторожно спросил Сорокин.

– Я уничтожил ее, разбил! – крикнул Матвей и в этот миг поверил себе.

– Ах ты, черт! – не удержался Колесов.

– Это не беда, – мягко сказал Никич. – Ведь главное – принцип, схема. Уж если вы в таких условиях смогли ее сделать, то в наших – мы за неделю десяток Машин соберем.

– Нет, – сказал Матвей четко.

– Почему? – удивился Никич.

– Нельзя.

– Да почему же?

– Помните, в «Борисе Годунове»: «Нельзя молиться за царя Ирода, Богородица не велит». Вот и здесь – Богородица не велит.

Костя с Семеном испуганно переглянулись.

– Странный аргумент для выдающегося ученого. А вы, бесспорно, выдающийся, великий ученый, – ласково сказал академик. – Так почему же все-таки нельзя?

– Я же вам сказал, – закричал Матвей, – нельзя молиться за царя Ирода! Эта Машина только горе людям принесет! Это страшная Машина! Машина беды, слез, смерти, безумия! Нельзя!

– Успокойтесь, Матвей Иванович, голубчик, – протянул к нему дрожащие руки старик, – что вы так-то, не надо…

– Я ничего не скажу, – упрямо сказал Матвей. – Этой Машины не должно быть. И запомните: если будете наседать на меня, я лучше помру, чтоб никто не узнал…

– Вы наивный человек, Матвей Иванович! – воскликнул Никич. – Да ведь если мы знаем, что такая Машина возможна, то уж поверьте – мы все силы бросим и откроем ее заново. А силы у нас немалые…

Матвей глядел затравленно, втянув голову в плечи.

– Более того, – продолжал Никич. – Даже если, допустим, мы сейчас по пути в город погибнем в автокатастрофе, все равно Машина будет существовать! Через десять лет, через двадцать, через пятьдесят, у нас, или в США, или на каком-нибудь Таити она все равно возникнет! Прогресс человечества нельзя остановить, а можно только притормозить. И если вы доказали, что Машина возможна, то зачем же тормозить прогресс?

– Это ужасно, ужасно, – поморщился Матвей. – Пусть будет что будет, но я эту тварь в мир не выпущу. Лучше умру.

– Зачем же умирать, Матвей Иванович, – мягко сказал Никич. – Вы действительно выдающийся ученый, такие раз в сто лет рождаются. Вы нужны науке.

– «Если блеск тысячи солнц разом вспыхнет на небе, человек станет Смертью, угрозой Земле», – процитировал Матвей, угрюмо глядя в глаза академику.

– Не надо исторических аналогий, они хромают. И Хиросима, и Чернобыль – вина людей, а не природы, не прогресса, не науки. А вы свое открытие отдаете в надежные руки. Я не о нас говорю, хотя и мы не безумцы. Я о нашем народе говорю.

– Нет, – твердо ответил Матвей.

– …Он придет к нам, – сказал Никич, захлопнув дверцу автомобиля. – Я уверен, он одумается и придет. Не сможет не прийти. Он сейчас не в себе из-за этой женщины, а потом успокоится, и ему понадобится дело. Он же молодой еще. И он придет к нам.

– Неужели ждать? – спросил Костя.

– Еще чего! Шума подымать не будем, я оформлю закрытую тему, под нее создадим спецлабораторию – и за дело. Подбирайте, братцы, людей. Лучших. Со всего Союза. Немедленно.

– А может, все-таки блеф? – спросил Семен.

– Не исключено, – согласился академик. – Но я этому мужику поверил…

– Уж очень он странный, прямо шизоид… Глаза ненормальные…

– А ты что хочешь! – возмутился академик. – Запомни этот день, Семен. Очень может статься, что ты первый раз в жизни говорил с гением. Через триста лет его именем, может быть, города называть будут, а ты хочешь, чтоб он был как все… Дудки, так не бывает!

Ночь – его время, и он вышел из дома, встал на дорожке, запрокинул голову и долго смотрел на ясное звездное небо. Вдыхал его, вбирал в себя. Силился найти тайные знаки, знамения, но не различал их. Он вдруг подумал, что это не настоящее небо, а только черный покров между ним и людьми. Но покров старый, в дырах, и сквозь них просвечивает настоящее небо, а люди называют эти дыры звездами.

И вновь, как когда-то, ощутил он приближение угрозы. Там, на западе, скопилась неясная вязкая масса чернее ночи и стремительно накатывала на него. Матвею захотелось сбежать, укрыться за двумя, тремя дверями, за надежными стенами дома… Спрятаться под одеяло – в детстве там не пугали никакие страхи, там была зона абсолютной безопасности. Но он остался и скоро ощутил, как незримо окружила его вязкая масса.

И дрогнула земля, и пронесся ветер, и на миг погасли звезды, и завыла собака, и властный, неумолимый голос спросил:

– Матвей Иванов Басманов?

– Да, – ответил Матвей на это ветхозаветное обращение, и страх отпустил его.

– По своей воле будешь мне отвечать?

– По своей воле, – твердо сказал Матвей.

– Как ты осмелился пойти против меня?

– Людей жалко стало.

– Виновен! – грозно сказал Голос, и пронеслось вокруг, дробясь и рассыпаясь как эхо: «Виновен! Виновен!»

– Куды ж виновен-то? – неожиданно раздался шамкающий старушечий голосок. – Нешто он кого обидел? Я вон помирала, так Матвей холил меня, как не всякий родной станет…