Чтение онлайн

И они быстро вернулись к машине.

…Ренат стал ходить по комнате – торопливо, даже суетливо – туда-сюда, туда-сюда. Он поминутно поправлял очки и сквозь них испуганно косил на Матвея. Тот смотрел на приятеля с испугом: не ждал такого. После ухода дяди Коли Матвей стал маяться, места себе не находил, от выпитого противно загудела и закружилась голова, и он по морозцу побежал к Ренату. И там, почти неожиданно для себя, рассказал ему о прошлогодних событиях. Все – как недавно Ядвиге Витольдовне. Старуха тогда замолчала так надолго, что Матвей решил, будто она ничего не поняла. Потом сказала: «Человек не может быть богом». Перекрестила по-католически и ласково проводила Матвея

– мол, привыкла ложиться пораньше.

А Ренат, выслушав, забегал, задергался – и все молчком. Вдруг как-то боком, в углу встал, забормотал: «Там, где жили свиристели, где качались тихо ели. Пролетели, улетели Стая легких времирей». Испуганно, исподлобья взглянул на Матвея и снова забормотал, как молитву, забубнил:

В беспорядке диком теней, Где, как морок старых дней, закружились, Зазвенели Стая легких времирей…

И тут кинулся к Матвею, с разбегу бухнулся на колени, завопил дурным голосом:

– Ты гений, гений!

Очки свалились-таки, он стал шарить по полу, ползал, тыкался в Матвеевы ноги и все повторял:

– Гений, гений!

– Брось, Ренат, что за шутки? – недовольно сказал Матвей.

– Ты гений! – заорал он опять и вскочил с колен. – Всех времен и народов! Как же мне повезло в жизни, что я знаком с тобой!

– Перестань, – раздраженно буркнул Матвей.

– Ты что, не понимаешь?! – возмутился Ренат. – Ты сделал грандиозное открытие. Ты доказал, что будущее существует в нас всегда! Насчет прошлого и настоящего никто не сомневался, а вот будущее представлялось какой-то зыбкой неопределенностью. Твоя Машина строит образ будущего на основе энцефалограммы, кардиограммы, принимает во внимание и ритм дыхания, и биополе человека, ведь так?

– Ну да, примерно, – согласился Матвей вяло: не о том он думал, когда рассказывал Ренату о Машине.

– Сигналы сегодняшнего состояния человека она экстраполирует в будушее, расшифровывает, рассчитывает весь процесс их изменения на 17 лет! Это значит, что время заложено в нас! Я то же самое сколько лет пытаюсь доказать на материале литературы, а ты… Ты – гений! И то, что мы называем судьбой, роком, – это программа! Карма-программа! «Не властны мы в самих себе»! Гениально! И тогда само собой разумеется, что моя гипотеза вовсе не гипотеза – аксиома! Человек есть человек потому и постольку, поскольку в нем заложены три временные координаты!

Ренат восторженно носился по комнате, вдруг ему стало тесно, он кулаком распахнул дверь, с конским топотом пробежал по веранде.

– Не властны мы в самих себе! – заорал он оттуда счастливо.

– А чего радоваться? – угрюмо спросил Матвей. – Чего же хорошего, что не властны?

Ренат вернулся в комнату, сел, немного успокоившись, напротив Матвея.

– Как всякий гений, ты чудак, – сказал снисходительно. – И рядом с тобой должен быть человек с умом средним, но дисциплинированным. То есть я. Иначе ты сам себя не поймешь. Я не тому радуюсь, что мы в себе не властны. Если бы ты доказал, что – властны, я бы точно так же был счастлив. Ученому безразличен знак открытия – плюс или минус, да или нет, – ему важно знание само по себе и его значение. А значение знания, которое ты добыл, – всемирно. Революционно.

– Ну а как же Мила? – вдруг сказал Матвей, никак не разделяя радости Рената.

– Что – Мила? – будто не понял он.

– Ей-то как теперь жить?

– Ну… ну, – растерялся Ренат, – это я, ей-богу, не знаю… Ну, как-нибудь образуется…

– Вот я и спрашиваю: как образуется? – гнул свое Матвей.

– Да откуда мне знать! – крикнул Ренат раздраженно. – При чем тут она? При чем тут ты, я, дядя Коля?! Все мы, в конце концов, смертны! Речь

– о человечестве! Твое открытие меняет судьбу человечества, его взгляд на себя, ты что – не понимаешь?! Это даже смешно, это картинка, достойная пера: сидит бухой гений в ватнике и талдычит про какую-то Милу, а сам только что цивилизацию перевернул!

Матвей пустил длинным армейским матюгом и резко пошел к двери. Ренат кинулся ему на плечи, удержал.

– Ты псих! – кричал он радостно. – Ты классический гений-идиот! Два года назад, когда ты мне первый раз про свой план рассказал, я решил, что ты шизанулся. Каюсь – даже на книжной толкучке про тебя как анекдот рассказывал. Теперь я точно вижу – ты псих! Но и гений, вот что грандиозно!

Ренат обнял его, тянулся поцеловать. Матвей отпихнул его, пошел прочь.

– Проспишься, приходи! – кричал Ренат вдогонку. – Еще тяпнем, нобелевский ты мой!

Пошел снег – сначала неспешно, потом быстрее, быстрее и вдруг повалил густой, тяжелый… Матвей остановился и почему-то оглянулся на свои следы – их засыпало, прятало на глазах. Так он и дошел до дома, все время оборачиваясь на свои исчезающие следы.

…Иван-царевич с отцовским лицом. Волк в густой мягкой шерсти, с грустными глазами. У него на загривке – застывшая золотая белка.

Матюша оглянулся еще раз – и запомнил их на всю жизнь, но ни «до свидания», ни тем более «прощайте» сказать не сумел.

Лето кончалось, изнутри леса проступала осень – редкими желтеющими листьями, пожухшей травой. Бабочки исчезали, воздух становился острей и прозрачней. Тихо было в лесу, только Матюшины шаги шуршали. В эту сторону он не ходил раньше, и когда Иван-царевич указал ему путь, мальчик удивился – как это он весь лес облазил, а там никогда не бывал…

Он снова обернулся, но не увидел друзей – вокруг стояли темные ели. Большие – до неба и маленькие – до облаков. Облака были рваные, в дырках, их низко нес неслышный ветер, они цеплялись за елки, снова рвались и улетали маленькими клочьями.

Матюша пошел дальше, и отчего-то захотелось ему крикнуть – не позвать, а просто крикнуть погромче: «Эге-гей!» Но он не сумел: то ли голос исчез, то ли нельзя было в этом лесу кричать.

И ничего не случилось, ничто не изменилось, но вдруг замерло Матюшино сердце, и весь он наполнился предчувствием. И вдруг раздались знакомые тяжелые шаги, сразу – близкие, и послышалось натужное гулкое дыхание огромного существа. Матюша застыл, а потом побежал, сорвался с места и побежал, задевая елки, укалываясь о них, без страха наступая на бусинки брусники, побежал навстречу шагам. И сам собой, легко вырвался крик: «Я здесь!» «Матю-уша-аа!» – услышал он дальний, замирающий голос матери, но не остановился, не обернулся на него, а бежал все быстрей, оступаясь, падая, поднимаясь, уже задыхаясь, бежал… И только одного боялся: что снова незваные хранители бросят перед ним зеркальный ручей. И лишь на миг замедлил: понял, что вот за этими густыми, переплетенными ветвями откроется сейчас поляна – и там будет Он. Матюша набрал полную грудь воздуха – и обеими руками изо всех сил раздвинул, как распахнул, ветви.