Чтение онлайн

– Ваше сият...
– робко начал Иван.

– Доннерветтер!
– вдруг взорвался управитель.
– Когда ты наконец перестанешь величать меня сиятельством - я не князь, черт возьми!

Проезжая на пароконной бричке по заводской плотине, Фогель зорко оглядывал раскинувшуюся внизу территорию завода. Сегодня управитель выглядел торжественно: он был в тщательно завитом парике и треуголке, белоснежное жабо топорщилось над воротом камзола. С плотины все виделось как на ладони: приземистые казармы, высокие корпуса домен, водяные колеса, размеренно вращающиеся под напором воды, низвергающейся из пруда в широкий тесовый ларь. В облаке водяной пыли то и дело возникали фигуры кузнецов, выбегавших из цеха "охолонуться". Так объяснял немец сидевшему рядом с ним господину в длинном парике, локоны которого ложились на плечи синего мундира. Остановив лошадей, Фогель стал показывать своему спутнику, где находятся различные производства завода, как именуются части поселка, раскинувшегося на пологих склонах над зеркалом огромного пруда.

– А вот извольте видеть, ваше превосходительство, этот край, или, как здесь говорят, "конец", населен выходцами из Тульской губернии, посему и зовется Тульским.

– Что же, хороши туляки в работе?
– отрывисто спросил его превосходительство и, поднеся к глазу короткую медную трубу, принялся рассматривать строения Тульского конца.

– Не пожалуюсь. Сметливы и к рукомеслу привычны.

– А кто там живет?
– спросил спутник Фогеля, повернувшись всем своим сухощавым телом в ту сторону, откуда они приехали.
– Избы-то на иную руку строены, похлипче видом... Я вижу, напротив завода у вас очень удобный косогор. Селиться да жить мужику - веселие велие.

– Думали уж, ваше превосходительство. Приняли к исполнению сенатский указ о раскольниках. Учнем кержацкие деревни к заводу переселять да на том краю и ставиться им велим. Глядишь, и Кержацкий конец выстроится...

Когда бричка съехала по крутому спуску на заводской двор, навстречу начальству высыпало с дюжину мастеров, уставщиков, надзирателей. Все как по команде сорвали шапки и с почтительным ужасом на лице смотрели на прибывших. Тихон кинулся к экипажу и, проворно откинув ступеньку, помог выбраться важному гостю в длинном парике.

Фогель вышел с другой стороны брички и зычно объявил:

– К нам пожаловали его превосходительство горный командир действительный статский советник господин Татищев.

Краткое оцепенение заводской верхушки сменилось испуганно-радостной суетой. Кто-то поспешил в цехи, кто-то бросился к лошадям, а Тихон и еще один чисто одетый уставщик, исчезнув на миг, вновь появились с тяжелыми резными стульями в руках. И потом, во все время осмотра завода Татищевым и Фогелем, как тени следовали за ними, успевая подсунуть стулья, едва начальство останавливалось перед каким-нибудь молотом или домной.

В доменном цехе внимание горного командира привлекли несколько бородатых мужиков, бившихся вокруг вагонетки с рудой. Колеса ее соскочили с деревянных рельсов, и теперь рабочие, не совсем сноровисто орудуя вагами, пытались снова поставить вагонетку на колею.

– Эт-то что за неумехи?
– строго спросил Татищев.

– Кержаки-с, - из-за спины его незамедлительно возник Тихон. Недавно только из деревни Терентьевой. Вздумали было по скитам от повинности заводской бегать, да господин управитель...

– Поди!
– Фогель раздраженно отодвинул приказчика локтем и быстро заговорил: - Во исполнение указа, позволяющего раскольникам селиться и жить при заводах...

– ...Вы решили их на оные заводы загонять, - усмехнувшись, подхватил Татищев.

– Не по-божески это!
– вдруг крикнул пожилой мужик, возившийся у вагонетки.

Татищев раздраженно взглянул на него.

– Начальство перебивать?! Тебя кто спрашивал?

– Дождешься, пока вы спросите, - с ненавистью пробурчал мужик. Что-то не узнавали у нас, желаем ли мы в заводе селиться.

– Издеваться, сиволапый? О высших государственных интересах печься мы державной властью поставлены, а не о твоих удобствах заботиться!

Горный командир грозно оглядел несколько десятков рабочих и заводских служителей, замерших в разных концах доменного двора. Снова заговорил, чеканя каждое слово, будто зачитывал некий указ:

– Да ведаете ли вы, канальи, какие превеликие стеснения и тяготы нашему воинству выпадают, когда в орудьях и огненном бое нужда учинится?! Нынешней весной под вольным городом Данцигом за одну ночь две тысячи душ под неприятельской картечью да под ядрами полегло.

– Енаралы виноваты, а с нас шкуру драть?
– непримиримо уставившись на Татищева, сказал долговязый молодой мужик.

– Ну ты!
– взвизгнул Тихон, подскочив к спорщику. Ткнул его кулаком в зубы.
– Опять народ мутить?..

– Эй, полегче на руку!
– прикрикнул горный командир.
– Строгость строгостью, а по пустякам народ не след обижать.

– На таковом слове благодарствуйте, - проговорил долговязый и поклонился.

Его примеру последовали немногие. Большинство рабочих остались стоять в напряженно-враждебных позах.

– Слово что - тьфу...
– проговорил пожилой рабочий, начавший этот спор.
– Спина-то не от слов ноет. Верни ты нам волю, господин начальник...

– Да что ты заладил, старик!
– Татищев вышел из себя.
– Никто тебя воли не лишает. Только вместо расхристанности вашей, вполне для казны бесполезной, дали вам твердый порядок: поработай на государство, а потом как хочешь живи: песни пой, вино пей, землю паши. Да разве в крестьянском труде легче вам живется?

– Отбились они давно от землепашества, ваше превосходительство, сунулся к начальству Тихон.
– Целыми деревнями рыщут по горам - руду изыскивают. Прослышали, что рудознатцам добрую награду за изысканное железо, за медь дают, вот и кинулись шурфы бить по всему Уралу. Обнищали, оборвались, а все не хотят к земле вернуться, каждый жар-птицу ухватить мечтает.

– Во-от, вот она, ваша воля!
– торжествующе произнес горный командир.
– Во всяком государстве обыватель должен иметь свободу, да только не такую, чтоб каждый делал что хочет по прихоти своей; не такая должна быть воля, как у диких зверей, но рассудительная, законами дозволенная, о благе казенном радеющая. Такая воля в державе нашей водворена покойным императором Петром Великим, а ныне сохраняется высокою защитою ее императорского величества Анны Иоанновны. Если же, безумный старик, твоим речам внять да по слову твоему всем поступать, у нас безгосударная смута придет.