Чтение онлайн

– Что еще за притча?

– Катпос? Знак такой на дереве - путь метят.

– А ты знаешь, как на эту тропу попасть?

– Всякий вогул знает... Мы в начале той ворги жертвы для шамана оставляем - шкурки, ленты цветные, деньги кладем.

Иван помолчал, что-то обдумывая, и снова спросил:

– Правда, что у Воюпты Золотая Баба схоронена?

Вогул встревоженно оглянулся, будто кто-то мог услышать его. Сдавленно начал:

– Старики говорили: раньше Баба в пещере стояла, каждый мог приходить, о чем хочешь просить... Потом, когда епископ по тайге ездил, идолов сокрушал, забрал Воюпта ту Бабу к себе - сберечь-де хотел. Никого с тех пор не подпускает. "Давайте, - говорит, - мне подношения, а уж я перед ней за вас помолюсь..." А не дашь - грозит нажаловаться ей, тогда беды жди...

– Так что ж вы терпите, дурни?
– изумился Иван.

– И так роптать стал народ - лучше б уж епископ ее забрал, ему бы и горе от нее... А теперь боятся: наговорит ей чего Воюпта - черная немочь навалится...

– Отобрать давно надо было Бабу эту у шамана.

– Не пройти к нему... Ту воргу менквы стерегут.

Иван вопросительно уставился на Алпу. Вогул опять опасливо оглянулся и, понизив голос, объяснил:

– Это злые духи. Половина - человек, половина - зверь...

– Поможешь мне?
– спросил Иван.
– Хочу я Золотую Бабу добыть...

Алпа со страхом глядел на него, но ничего не говорил, словно лишился дара речи.

– Чего ты?

– Накажет, накажет она, - наконец с трудом проговорил вогул.

– А я тебе невесту твою помогу увезти. Будете у нас в деревне жить, коли в пауле вам места не стало...

Алпа с сомнением качал головой.

– Да зачем тебе Баба?..

– Отец-мать да братья мои в тюрьме сидят. Невесту любить не велит человек немецкий... "Привезешь, - говорит, - идола златого - верну вам всем волю, женись тогда..."

Алпа долго молчал, раздумывая над словами Ивана, потом несмело начал:

– Не ходить бы туда, Ивашка. Может, немца другим чем задаришь?..

– Удовольствуешь его, мордатого!
– с горечью отозвался Иван.
– У него денег-то, чай, без счету. Им ведь, нехристям, втрое против наших русских платят.

– Это почему?
– удивился Алпа.

– А как старики наши говорили, что в восьмой тысяче толку не будет, так и сталось. Все по антихристову научению владыки наши творят.

– Это какая еще восьмая тысяча?

– От сотворения мира идет нынче семь тысяч двести сорок второй год. А по казенному счету - одна тысяча семьсот тридцать четвертый. Уставщик наш деревенский так изъяснял: запутать хотят никониане, сбить овец стада Христова, чтобы второе пришествие проспали.

Иван говорил с глубокой верой в истинность своих слов, щеки его разрумянились, глаза светились вдохновением.

Алпа, завороженно слушавший Ивана, огорченно признался:

– Занимательно тебя слушать. Жалко только, не понял ничего.

– Мы, старому-то кресту верные, в Писании всех превзошли. Спроси меня: книгу Судей ли, книги ли царств, Давида-царя псалмы - все знаю, теперь в голосе кержака звучало некоторое самодовольство.

– Опять не понимаю ничего, - сокрушался Алпа.
– Отчего, если вы самые грамотные да справные, вас власть гонит? Обычай ваш русский не уразумею... Вот сам видел прошлым годом: провезли верхотурским трактом важных начальников. Камзолы богатые, на голове кудри сивые, на ногах кандалы. Спросили наши у офицера, кто такие, - а офицер и слов-то русских не понимает. Дознались потом, что больших бояр в Пелым да в Березов шлют по царицыному указу.

– Стало, и до никониан враг человеческий добрался. Был у нас слух, что царица наша допрежь того в немцах жила, вот и навезла с собой басурман тамошних. В кабаке проезжий приказной как-то раскуражился, да и скажи: котует с императрицей нашей конюх какой-то, Бирон по прозванию, а языка нашего не разумеет, как тот офицер, что бояр в ссылку вез.

– Им-то за что неволя вышла?

– Видать, недовольствовали немецкой властью, хульные словеса говорили. А кто-нибудь и скричи "слово и дело государево". За таковую провинность много уж народу по нашему тракту прогнали, многие тысячи.

– Ух!
– зажмурился Алпа.
– Страху натерпишься у вас там, в Руси. Лучше в лесу жить.

В сопровождении Тихона и нескольких заводских служителей Фогель осматривал строящуюся улицу.

На поросшем травой пологом склоне уже поднялись первые венцы нескольких срубов. Одни плотники обтесывали лесины, другие распиливали их на плахи, третьи подгоняли бревна одно к другому. Работали, однако, не очень проворно. И Тихон не преминул обратить на это внимание управителя.

– Сразу видать, что острожники работают. Только что не спят, шельмы, на казенной-то работе. Извольте видеть, Карла Иваныч, вон в том конце изба почти готова, а у этих от земли не видать. Все почему: там богатый кержак строится. Тот их и подкормит, и хмельного поднесет...

Фогель набычился и круто повернул с середины улицы к первому же неоконченному строению. Плотники при его приближении всадили топоры в дерево и, приосанившись, ждали.

– Бездельники!
– не слушая их приветствий, закричал немец.
– Я вам покажу, как лениться! Почему вон та изба уже почти под крышей?!

– А ты не бурли, ваше благородье, - негромко, но очень твердо сказал чернявый плечистый бородач в красной рубахе, с длинными волосами, схваченными ремешком. Ноги его были скованы массивной цепью.
– И на дом тот зря киваешь - тамошний хозяин обычай блюдет, потому и плотник его уважает.

Прямой и смелый взгляд мужика насторожил Фогеля, почувствовавшего скрытую угрозу в тоне его голоса, в самой манере держаться.

– Чем же тебе казна не угодила?

– С того начать, что "заручную" не пили...

– Обык такой анафемский плотники здешние имеют, - поспешил объяснить Тихон.
– Уж они ко мне подкатывались. Перед началом работы, бают, святое дело заручную пить. Потом, как два венца положат, "закладочные" требуют. Этак по миру пустят - что ни день, то притчам обложейные, стропильные, мшильные... Не-ет, шалишь, Жиляй, это тебе не на воле куражиться...