Чтение онлайн

Смех Кольта был низким и слишком уж самодовольным, когда он отступил, давая мне встать. Я схватила Мэгги за руку и потянула ее на ноги, она захихикала, а Кольт кивнул подбородком в сторону выхода.

— Вы в порядке? — спросил он Маккоя и Хантера.

— Да, — ответил Маккой, переводя взгляд с нас на них. — Доброй ночи, леди.

— Я с вами, — Хантер бросил на стол немного наличных, поднялся и направился за нами.

Рука Кольта зависла над моей поясницей, пока он вел нас к двери, и хотя он ко мне не прикасался, я чувствовала, как горю под его ладонью.

Мне следовало отстраниться. Вместо этого я по-глупому позволила всему бару смотреть, как я выхожу вместе с Кольтом Кэллоуэем.

Дом Джун когда-то был наполнен смехом.

Каждое утро Джун ставила иглу на пластинку, и голос Долли Партон поднимался по лестнице, просачивался под дверь моей комнаты и заставлял зарываться глубже под одеяло.

Но вскоре после начала музыки появлялась мама. Она фальшиво подпевала и находила мои щиколотки под простыней. Тянула, пока утренний свет не заливал лицо, а я притворялась спящей, пока ее пальцы не добирались до ребер, превращая мой спектакль в беспомощный смех.

Потом я вставала, слипшиеся от сна глаза, кудри в полном беспорядке, и ставила босые ноги ей на ступни. Она кружила меня по истертым доскам, пока не начинало кружиться в голове и счастье не поднималось теплой волной из живота.

Но это было много лет назад. Те утра распались на пустоту, как бы Джун ни старалась этого не допустить.

Теперь меня разбудил высокий, звонкий, сладкий смех. Он казался таким чужим, что я решила, будто все еще сплю. Но гул в голове резко вернул в реальность — в эту кровать, эту комнату и цепочку неудачных решений, принятых прошлой ночью.

Я застонала и уткнулась лицом в подушку, пытаясь укрыться от солнечного света, заливающего мою старую спальню, и от наплыва воспоминаний. Поход в The Dusty Spur был ошибкой. Я знала, что есть риск столкнуться там с Кольтом, и если быть честной с собой, какая-то маленькая, глупая часть меня надеялась, что так и будет.

Эта часть отчаянно хотела увидеть, насколько он изменился и что в нем осталось прежним. Но Кольт по-прежнему был самодовольным, властным, и между нами все так же висело желание.

Телефон завибрировал на комоде, и я быстро схватила его, перевернув экраном вверх.

Мэгги: Ты жива?

Я прищурилась, улыбнулась и набрала ответ.

Блэр: Едва. А ты?

Ответ пришел почти сразу.

Мэгги: Это будет тяжелый день. Забегай в пекарню. Налью тебе кофе и накормлю сладким.

Блэр: Ты уже знаешь дорогу к моему сердцу.

Кольт настоял, чтобы отвезти нас с Мэгги домой, и мне следовало спорить, а не позволять животу переворачиваться, когда он открыл пассажирскую дверь и помог забраться в его пикап. По дороге он почти не говорил, только сжимал руль этими грубыми, мозолистыми руками, а я изо всех сил старалась не замечать, как напрягается его предплечье каждый раз, когда он бросал на меня взгляд.

Сначала мы высадили Мэгги, и я видела, как Хантер проводил ее до двери. Тишина в салоне стала густой, челюсть Кольта была сжата, взгляд прикован к дороге. Мне почти хотелось, чтобы он огрызнулся, дал мне за что уцепиться. Вместо этого я тонула в его запахе, пока пропитанные алкоголем воспоминания, которые я годами закапывала, поднимались на поверхность.

Когда мы наконец въехали на подъездную дорожку Джун, Кольт поставил машину на ручник, но двигатель не заглушил. Я чувствовала его взгляд, собирая вещи, и выругалась себе под нос, когда его дверь скрипнула.

Я распахнула свою раньше, чем он успел обойти машину. Он нахмурился, пока я вылезала и тихо закрывала дверь. В доме Джун не горел ни один свет, кроме фонаря на крыльце, который, я знала, она оставила для меня. Я ничего не сказала Кольту, направляясь к дому.

Он остался у подножия ступенек, а я замерла на полпути к двери. Мир едва заметно сдвинулся с оси, прежде чем у меня вырвалось:

— Спасибо, что подвез.

Его глаза блеснули в свете крыльца, изучая меня так, что кожа покрылась мурашками.

— Ты в порядке, Клубничка?

Прозвище медленно, тягуче, словно мед, скатилось с его языка, и я ненавидела то, как оно растеклось вниз по позвоночнику.

В этом и была ловушка ностальгии. Разум помнил каждую боль, которую он мне причинил, а тело — только касание его пальцев, то, как они скользили по мне, будто по земле, на которую он когда-то имел право, оставляя дорожки жара, которые я ощущала даже спустя годы.

Мне следовало его ненавидеть. Но стоять с ним в свете крыльца, когда он смотрел так, обводя взглядом впадинку у моего горла и линию бедер, и ненависть легко ускользала сквозь пальцы.

Наверное, поэтому, когда я наконец забралась в постель, стянув пропахшую баром одежду, кожа все еще горела прошлой, такой интимно тянущей болью по нему.

Новый всплеск смеха донесся снизу, выдергивая меня из мыслей, и я нахмурилась. Я приподнялась на локтях, пока похмелье пульсировало за глазами. Это был не смех Джун. У нее он был хриплый, с дымком, а не этот мягкий смешок, за которым слышался топот маленьких ног.

Голова пульсировала, когда я стащила себя с кровати, подняла с пола футболку и, натянув ее через голову, кое-как влезла в шорты и вышла в коридор. Во рту пересохло, а от кожи пахло вчерашним вечером.

Я провела рукой по выцветшим обоям, заглядывая вниз по лестнице, но никого не увидела. Спустилась, ведомая запахом печенья и бекона, и пошла на смех, доносившийся из кухни. Я едва не споткнулась о ярко-розовый кроссовок, но, подняв глаза, увидела ее.

Маленькая девочка стояла на одном из кухонных стульев моей бабушки у плиты и держала ложку клубничного варенья с горкой, с которого уже стекали капли.

— Намажь на печенье, пока не уронила все на пол. Ты же знаешь, как я ненавижу мыть, — сказала Джун, не поднимая головы. В одной руке у нее был маленький нож, которым она вырезала сердцевины у клубники, а другой она тут же потянулась за следующей ягодой с подноса.