Чтение онлайн

Я замолчала. Катя ждала.

— Я боюсь, — сказала я. — Я боюсь, что если открою эту дверь, то… то все начнется сначала. Я снова стану той Розой, которая ждет, надеется, верит. А потом снова будет больно. А я не выдержу еще раз. Я не выдержу.

— Роза, — Катя подошла, обняла меня. — Послушай меня. Это не Игорь. Это другой человек. Я не знаю его, но я знаю одно: человек, который ищет женщину год, который хранит ее фотографию, который присылает ей мимозу, потому что помнит, что она любит мимозу, а не розы, — этот человек не сделает ей больно. Он не сможет. Он слишком долго ждал.

Я стояла, уткнувшись лицом ей в плечо, и чувствовала, как слезы подступают к глазам. Я не плакала по Игорю уже полгода. Я думала, что разучилась. Оказывается, нет.

— Что мне делать? — прошептала я.

— Не знаю. Но, может быть, не надо ничего делать прямо сейчас? Может быть, просто… принять цветы. Посмотреть на фотографию. Подумать. А когда будешь готова — ответить. Не ему — себе. На вопрос, готова ли ты снова открыться.

Я кивнула. Катя погладила меня по спине, как маленькую.

— Пойдем домой. Здесь холодно.

— Я не могу оставить цветы.

— Возьми с собой.

— Я не хочу их домой.

— Тогда оставь здесь. Они простоят до завтра.

Я кивнула. Мы вышли из мастерской, я заперла дверь. На улице было темно и тихо. Фонари горели, лужи замерзали, превращаясь в тонкий лед. Катя взяла меня под руку, и мы пошли к дому.

Я оглянулась на мастерскую. В окнах было темно. Но я знала, что там, внутри, на прилавке, стоит мимоза и лежит фотография. И на ней человек, который смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел.

И я не знала, радоваться этому или бояться. Может быть, и то, и другое. Может быть, так и бывает, когда лед начинает таять. Сначала страшно. Потом больно. Потом — тепло.

Я не знала, дойду ли до «тепло». Но впервые за год мне захотелось попробовать.

Дома я не стала включать свет. Скинула куртку, прошла на кухню, села на подоконник. Внизу горели фонари, улица была пуста. Море вдалеке темнело тяжелой массой, сливаясь с небом.

Я смотрела на телефон. Он лежал на столе, черный, молчаливый. Я знала, что в нем есть номер Алексея — тот самый, с которого пришло голосовое сообщение в марте. Я сохранила его, потом удалила, потом снова нашла в истории звонков. Он был там. Я могла нажать «вызов» и услышать его голос.

Я не нажимала.

Я смотрела на фотографию, которую взяла с собой из мастерской. Его взгляд. Мой смех. Бокал с шампанским. Пятно муки на щеке.

Я думала о том, что два года назад, в этот момент, я была счастлива. По-настоящему. Я смеялась, потому что свекровь сказала что-то смешное, потому что рядом были люди, которых я любила, потому что я верила, что жизнь удалась.

Я не знала, что за моей спиной стоит человек, который смотрит на меня с любовью, на которую я не имела права. Не знала, что мой муж уже изменяет мне. Не знала, что через полгода я буду стоять на вокзале с чемоданом и не знать, куда ехать.

Алексей знал? Он знал о том, что Игорь изменяет? Видел ли он то, что я не хотела видеть? И если видел — почему молчал? Почему не сказал?

Я злилась на него. Я не имела права, но я злилась. Если он любил меня, если он видел, как рушится мой брак, почему он не пришел? Почему не сказал: «Роза, ты заслуживаешь большего»? Почему стоял в дверях и смотрел, вместо того чтобы действовать?

Но я знала ответ. Потому что он был тихим. Потому что он был младшим братом. Потому что он не имел права вмешиваться. Потому что он думал, что я счастлива. Или хотел так думать.

Я смотрела на его взгляд и понимала, что он, наверное, ненавидел себя. За то, что не мог сказать. За то, что смотрел со стороны. За то, что любил женщину, которая принадлежала его брату.

А теперь он искал меня год. И нашел. И присылал цветы. И ждал. И я не знала, что ему сказать.

Я взяла телефон. Набрала сообщение. Стерла. Набрала снова. Стерла.

В конце концов я написала одно слово. То же, что и в прошлый раз.

«Спасибо».

Отправила.

И сразу же выключила телефон, чтобы не видеть ответа. Или чтобы не видеть его отсутствия.

Я смотрела на фотографию, на свой смех, на его взгляд, и думала о том, что весна, наверное, все-таки придет. Не сегодня, не завтра, но придет. И лед растает. И что-то новое начнет расти.

Я не знала, готова ли я к этому новому. Но я знала, что убегать больше некуда. Я уже убежала так далеко, как могла. И теперь, чтобы двигаться дальше, нужно было или остаться на месте, или повернуться лицом к тому, что было за спиной.

Я повернулась.

И увидела его взгляд.

И поняла, что, может быть, это не конец. Может быть, это начало.

Дорога до ее города заняла четыре часа. Я мог бы доехать за три с половиной, но на полпути я съехал на обочину и просидел там десять минут, глядя на серое небо и пытаясь убедить себя развернуться.

Я не развернулся.

Я ехал в ее город уже много раз. Сначала — чтобы убедиться, что она здесь. Потом — чтобы смотреть на окна ее мастерской. Потом — чтобы сидеть на скамейке у моря и ждать, когда она выйдет. Я стал экспертом по ее городу. Я знал, в какой пекарне покупают самый свежий хлеб, в какой кофейне лучший кофе, в какое время на набережной меньше всего людей. Я знал, где она покупает цветы для своей мастерской — на оптовом рынке на окраине, куда приезжает каждое утро в восемь. Я знал, где она гуляет по выходным — вдоль берега, до старого маяка и обратно. Я знал, в каком супермаркете она покупает продукты — в том, что на углу Ленина и Советской, потому что он ближе всего к дому.

Я знал о ней все, кроме одного — готова ли она меня видеть.

После фотографии с мимозой я ждал три дня. Три дня я проверял телефон каждые пять минут, надеясь увидеть сообщение. Не «приезжай», не «давай встретимся», даже не «спасибо» — просто что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Она написала «спасибо». Через несколько часов после того, как я оставил цветы у двери. Я прочитал это слово, и сердце забилось так сильно, что я испугался — вдруг это инфаркт. Но это было не сердце. Это была надежда.