Чтение онлайн

Послышались шаги. Аверин замолчал, хотя не сознавал до этого, что произносит какие-то слова. В комнату вошел Вохромеев. Аверин закрыл глаза и сделал вид, что спит. Сторож постоял над ним, потом вздохнул и перешагнул через тюфяк. Слышно было, как он раздевается. Аверин напряженно ждал, когда погаснет лампа, но тянулись минуты, а свет продолжал горсть — будто Вохромеев специально не спешил, чтобы уличить его в притворстве. Положение Аверина становилось невыносимым: он переставал чувствовать руки и ноги, и в то же время ощущал все свое тело сразу, как один громадный камень. Казалось, что если сейчас, вот сейчас не пошевелиться, то остановится и закаменеет сердце. Он уже был готов сдаться, но за миг до этого свет погас и заскрипела кровать, принимая грузное тело сторожа.

Аверин расслабился, приоткрыл глаза — вокруг была темень.

— А я все ждал, что ты помолиться придешь, — сказал Вохромеев. — Негоже засыпать без молитвы-то. Еврипидушко наш болезный и тот нашел в себе силы, потому и спит сейчас с чистой совестью...

Аверин молчал, продолжая бессмысленное притворство.

— Нет, ты, конечно, можешь возразить: чего ж бить поклоны, коли Бога нет, — продолжал Вохромеев. — И если встать на твою точку зрения в вопросе наличия-отсутствия Бога, то спорить с тобой трудно, почти невозможно. Однако я попробую... При этом прошу помнить, что твоя точка зрения признается временно, ибо по данному предмету я имею мнение четкое и окончательное, кое невозможно подвергнуть ревизии, поскольку оно опирается на первоисточник. Но — к делу! Итак, Бога нет. Что это означает? Это означает кранты роду человеческому, потому как люди — не все, понятно, а так называемые лучшие умы, носители культуры, так сказать, — страдали всегда не от отсутствия жратвы, денег, света, свободы, не от боли и насекомых, а от мысли, что Бога, быть может, и нет вовсе. И эта мысль в конечном счете приводила их к страху, от которого не загородиться никакой надеждой, что Бог, быть может, все-таки есть. А страх убивает, поверь моему богатому опыту: ничто так верно, так точно, так, я бы оказал, качественно не убивает, как убивает страх. Стоит человеку увериться в несуществовании Бога, так все — готов человечишка. Но таких, кто доходит до конца, — немного. Большинство спасает инстинкт самосохранения: скинув в прах одно божество, они спешат затащить на пьедестал другое. Заметь, я не говорю: Бог. Я говорю: божество. Увы, я вынужден сделать эту оговорку. Людям свойственно подменять истину суррогатом, так удобнее жить. Попробуй, однако, указать им на это, попробуй ткнуть носом в их собственное дерьмо. Им это не понравится, так не понравится, что тебя же и растопчут. Чего на зеркало не попенять, коли рожа крива. Люди этого своего лицемерия не сознают, подлости своей не видят, ибо внутрь себя заглянуть не умеют. А подлость человеческая в природе человеческой, и уничтожить подлость можно лишь... Как? Как, ответь мне, разрушить часть, не тронув целого? Невозможно!.. Но возвратимся к тому, с чего начался наш разговор: стоит ли бить поклоны, если Бога не существует? Отвечаю с полной ответственностью: стоит, еще как стоит — и вдвойне стоит, если не веришь! Ибо поклоны мы бьем, если вдуматься, не Богу, а себе. И все людишки, верующие и неверующие, расшибают лбы исключительно ради себя единственных. Отличие наше от них в том, что они врут себе и другим, подличают, подлости своей не ощущая, а мы эту их подлость ощутили и вместе с ними врать, лицемерить и подличать не хотим. И потому молимся мы искренне — искреннее не бывает. Вот и суди, есть у нас Бог или нет.

— Кто это мы? — не выдержал Аверин.

— Мы — это я. Помнишь, я с тобой Идеей обещал поделиться? Помнишь?

— Помню.

— Так вот, считай, что поделился. Но только — почти. Будет желание, поделюсь на всю катушку. Впрочем, тебе по должности и самому соображать положено, на то и назначен замполитом, чтобы делать выводы, разумеется, в пределах генеральной линии. Я, пожалуй, тебе подскажу кое-что, чтобы ты, как слепой щенок в поисках титьки суке под хвост не тыкался. Запомни: Бог есть! Только это ничего не значит. Бог-то есть, но ему никакого дела нет до происходящего во вселенной и ее окрестностях. Он занят собой и еще раз собой. Между прочим, так называемые лучшие умы шарахаются от этого простого вывода, как черт от ладана, им легче признать несуществование Бога.

— Так черт от ладана все-таки шарахается?

— Эх, замполит! У нас такой доверительный разговор, а ты хочешь поймать меня на слове. Нечестно. И я мог бы не отвечать, но я отвечу. Черта нет и не было никогда. Достаточно того, что есть Бог... Однако мы заболтались. Мне спать пора, а тебе думать. Ты ведь еще часик-другой промучишься, прежде чем найдешь простые решения. Правда, когда проснешься утром, то выяснишь, что ни до чего ты не додумался и ничего по-прежнему не понимаешь. Но не сразу все, замполит, не все сразу...

И Вохромеев задышал ровно, с присвистом. Аверин долго не верил его ровному дыханию и ждал продолжения разговора; потом он постепенно забыл о Вохромееве, но еще полночи ворочался с боку на бок не в силах заснуть. Наутро с отвращением сознавая, что Вохромеев оказался прав, он не смог вспомнить ничего из того, о чем думал ночью. Да еще мешала, не шла из памяти приснившаяся Надежда — необычная, какая-то загадочная. Но что это был за сон, о чем — Аверин тоже забыл.

Он встал раньше Вохромеева, быстро умылся и, вернувшись в комнату, надел пальто.

— Замерз? — спросил открывший глаза Вохромеев. — Правильно: коли замерз, погрейся. Хотя зря тереть пальто жалко — французское все-таки, драповое...

— Наше, какое там французское...

— Воротник бы еще лисий — так вылитое было бы французское...

Аверин почувствовал прилив раздражения, но заставил себя промолчать — побоялся сорваться.

— Французское, французское... — пробубнил Вохромеев, поднимаясь с постели. — Пойду нашу команду будить. Завтрака сегодня, между прочим, не предвидится. Еврипид Моисеич со вчерашнего не оклемался, а других кашеваров у нас... Аут Еврипид, аут нихил. Никому доверить ничего не могу. Воруют! Представляешь? Воруют, черт их дери! У себя самих воруют! Сырую крупу жрут, она у них в животах пухнет, и пердят, прости Господи! Ох и пердят!..
– Вохромеев прервался, быстро натянул брюки и, прежде чем затянуть ремень, зачем-то несколько раз пересчитал на нем дырочки. — Так о чем бишь я?.. Да! Я тебя, замполит, назначаю главным. Пойдешь с Семеном и Диплодоком Иванычем в теплицу, снимете помидоры, что Еврипид не собрал, и разложите по ящикам. Плитку и один баллон неиспользованный пришлешь с Диплодоком на объект. Сам буду кашу варить. И гляди, чтобы они там помидоры на халяву не очень жрали. Головой ответишь!

— Головой? — переспросил Аверин.

— Головой, головой... Шутю я, — усмехнулся Вохромеев и вышел.

— Плевать! — неслышно, одними губами сказал ему вслед Аверин. — Немного осталось.

Сказал — и поразился тому, что почти не думает о предстоящем побеге. Надо было что-то делать, как-то готовиться. Ну да: он надел пальто — не оставлять же. И надо поесть. Точно: он голоден, он так мало ел в последние дни...

Бачок тускло отсвечивал под столом ребристым боком. Аверин с усилием оторвал прилипшую крышку; половника внутри не оказалось. Он бросил молниеносный взгляд на дверь и запустил в бачок руку; пальцы ткнулись в скользкое дно, завозились, соскребая рис со стенок, — они словно принадлежали не ему. И в это время раздались шаги в коридоре. Как завороженный, Аверин застыл, не вынимая руку из бачка.

Вошел Диплодок Иваныч.

— Каша, — сказал он и лучезарно улыбнулся. — Каша — лодка.

— Это я съем сам. Я тебе ужин отдал.

— Отдал, — подтвердил Диплодок Иваныч. — Каша — лодка.

— Я не могу совсем не есть.

— Есть.

— Лодка — сегодня?

— Каша — лодка.

Аверин извлек из бачка склизкие зерна, протянул их Диплодоку Иванычу на ладони.

— На, ешь! На, скотина, ешь, ешь! — Он вдруг вспомнил, как вчера шевелились рисинки в миске, и едва сдержал рвотный спазм.

Диплодок Иваныч наклонился, будто изучая угощение, и одним махом, как большая собака, слизнул рис.

— Еще каши, — сказал он, осмыслив происшедшее.

Аверин протянул ему бачок.

— Сам скреби. Понял?

— Понял, — ответил Диплодок Иваныч и заозирался, не прикасаясь к бачку.

— А-а, боишься? Не бойся. Если что, скажешь, я разрешил. Я замполит, второй здесь после Вохромеева. Жри, не бойся! Жри, не бойся! Жри, ну!

Диплодок Иваныч не выдержал искушения. Продолжая оглядываться, он прижал бачок к груди и принялся по одной добывать из него рисинки. Аверину все казалось, что они живые. Чтобы не смотреть, он отвернулся к двери и — скорее почувствовал, чем увидел какое-то движение.

— Семен? — спросил он неуверенно.

Никто не показался и не ответил, но Аверин, пока ждал ответа, уверился, что в коридоре кто-то стоит. Он, крадучись, подошел к двери, послушал и все-таки заставил себя выглянуть: там, куда доставал свет, никого не было. За спиной Аверина самозабвенно щелкал челюстями Диплодок Иваныч, словно не ел вареный рис, а грыз орехи.

— Хватит, — сказал Аверин, оборачиваясь. — Пошли. Лодка — сегодня.

— Каша, — осклабился Диплодок Иваныч, что, вероятно, означало: пока он не выловит все до последнего зернышка, то никуда не пойдет.